Чтение онлайн

Но вернемся к современному капитализму. Гендерное неравенство в отчуждении личности и ее подчинении правилам корпорации проявляется здесь уже при выборе делового костюма: "Женщина, работающая в гендерезированном институте, носит одежду, "обозначающую" что-то. Она посмотрит на деловой костюм и скажет себе: "Нет, выгляжу грузновато, и в таком костюме меня никто серьезно не воспримет как женщину!" Поэтому она купит костюмчик поменьше размером и подумает: "В этом я чуть постройнее, и все на меня будут смотреть как на женщину, но тогда уже не отнесутся серьезно как к работнику"" [67, с. 36]. Конечно, женщины в современном обществе нередко тоже делают карьеру, но такая карьера обычно подразумевает их подчинение "мужским" стереотипам поведения. Ссылая на исследование Розабет Мосс Кантер "Мужчины и женщины корпорации", М. Киммел пишет: "...различия в поведении мужчин и женщин в организациях гораздо меньше связаны с их индивидуальными характеристиками, чем со структурой организации. Позиции в организации "подразумевают характерные образы людей", которые должны их занять..." [67, с. 161]. При этом в структурировании власти и полномочий доминируют именно мужские принципы [67, с. 162]. Именно "тестостероновая" мужская культура жесткого управления является доминирующей в современном мире, подчиняя себе и руководителей-женщин. Достаточно вспомнить Маргарет Тэтчер, которую льстивая пресса окрестила "железной леди", а "любящие" граждане в день ее смерти постоянно заказывали песню "Ведьма умерла".

К тому же следует отметить, что немалая часть женщин, идущих во власть, не имеет детей, а часто и мужей. Как пишет М. Киммел: "Проблема состоит в том, что таких людей "без гендера" принимают с тем, чтобы они полностью посвятили себя своему рабочему месту, не имели детей или семейных обязанностей, и их, может быть, даже будут поддерживать в семье ради такой целеустремленной преданности рабочему месту. Таким образом, работник "без гендера" как раз оказывается гендерно сформированным мужчиной" [6, с. 163]. Хорошо известно, что такие "маскулинные" женщины-руководительницы, особенно если у них нет детей, обычно весьма склонны к крайне жесткому стилю управления. В последнее время подобный тип женщины-управленца все чаще рекламируется в СМИ. Россиянам достаточно вспомнить сериал "След". В условиях современного роста нестабильности всей сферы трудовых отношений подобное поведение чревато резким усилением конфликтности. Даже А. Н. Никонов считает, что современная цивилизация должна развиваться от "тестостероновой" к "окситоциновой", т. е. от агрессивной к толерантной: "Поскольку народу на планете становится все больше, люди столетие за столетием прессуются на цивилизованных территориях все плотнее и плотнее, то, чтобы избежать войн, их толерантность друг к другу должна расти, а агрессивность падать" [9, с. 220-221]. Но не выдает ли он желаемое за действительное?

Что касается М. Киммела, по его мнению: "Дегендеризация общества в новом столетии и новом тысячелетии идет не к тому, что женщины и мужчины станут более одинаковыми, а к тому, что они станут более равными. Ибо те качества и модели поведения, которые прежде считались мужскими или женскими, - компетентность или сострадание, честолюбие и привязанность - суть исконно человеческие качества, доступные и женщинам, и мужчинам, которые достаточно повзрослели, чтобы об этом открыто заявить. Это предполагает некую форму гендерного протейства - изменчивость и адаптивность к своему окружению с использованием всего многообразия переживаний и способностей" [6, с. 412]. И здесь, похоже, желаемое выдается за действительное, во всяком случае, для ближайшего будущего.

Подведем некоторые итоги, поместив проблему в историко-географический контекст. Капитализм изначально эксплуатировал гендерное неравенство, как и все прочие виды неравенств, основанных на аскриптивных статусах (связанных с расой, национальностью, возрастом и т. д.). Наблюдаемое с середины XIX в. снижение процента работающих женщин в развитых странах ядра капиталистической миросистемы было вызвано не заботой о женщине-матери, а стремлением получить максимальную прибыль от интенсификации труда каждого работника в условиях ограниченного количества рабочих мест. Именно такой подход мы наблюдаем уже во второй половине ХХ в. в быстро индустриализирующихся странах Азии, например в Южной Корее. С этим же связан и резкий рост женской безработицы во время рыночных реформ в странах бывшего СССР. Женщина оказывается в капкане двойного отчуждения, когда ее эксплуатируют в качестве более дешевой рабочей силы и одновременно не признают полноценным работником, когда у нее меньше зарплата, меньше возможностей для карьерного роста и больше нагрузка на работе и дома, когда постоянно приходится доказывать свой профессиональный статус и свое соответствие роли "настоящей женщины". Такое усиление гендерного неравенства особенно наглядно проявляется в неустойчивых экономиках стран полупериферии и достаточно индустриализированной периферии капиталистической миросистемы, например, в России, на Украине, в Индии, в странах Латинской Америки. В идеологии и ментальности мужской части населения этих стран формируются представления о неком биологическом превосходстве мужчин, получившие в латиноамериканской культуре название "мачизм". В условиях грозящего обществу в связи с комплексной автоматизацией производства резкого роста безработицы и кризиса традиционной структуры специальностей мачизм становится серьезным фактором нарастания конфликтности.

Одновременно в связи с общим ростом производительности труда во всех более или менее развитых странах наблюдается разрастание сферы услуг, имеющее для гендерногого неравенства двойственные последствия. С одной стороны, благодаря той же бытовой технике и пищевым полуфабрикатам домашний труд женщин значительно упрощается, появляется возможность частичной взаимозамены женщин и мужчин в домашнем хозяйстве и более активного привлечения женщин к общественному производству, в т. ч. и в самой сфере услуг, где создание новых рабочих мест обычно не требует таких капиталовложений, как в промышленности. С другой стороны, новые рабочие места часто не требуют особой квалификации (например, на предприятиях быстрого питания, в торговых сетях) и заполняются преимущественно женщинами (а в развитых странах и регионах - еще и иммигрантами). Работа здесь, как правило, весьма далека от творческой и часто плохо оплачивается. Таким образом, гендерное неравенство в условиях отчуждения труда резко усиливается, что и породило в странах Запада такое явление, как феминизм. Даже в тех случаях, когда женщины прорываются на какие-то вершины экономической или политической власти, становятся руководителями, они вынуждены играть по "мужским" правилам, и часто такие женщины-руководители более склонны к принятию жестких решений, чем мужчины. Общая "тестостеронность" систем управления, таким образом, только нарастает, что в условиях усиления страха перед безработицей, консъюмеризма и общей неустойчивости социальных связей также чревато серьезными конфликтами. Одновременно в средней и нижней части мужской иерархии может наблюдаться резкий рост безответственной агрессивности, часто разнонаправленной и замешанной на мачизме.

Как писал французский социолог П. Бурдье: "Предварительным условием освобождения женщин является настоящий коллективный контроль за социальными механизмами господства, заставляющими воспринимать культуру, т. е. аскезу и сублимацию, в которой и посредством которой формируется человечество, исключительно как социальное различие, устанавливаемое в противоположность тому, что понимается как природа, которая в действительности есть не что иное, как натурализованная судьба доминируемых групп (женщин, бедных, колонизованных, наций-изгоев и т. п.)" [16, с. 353-354]. Но возможно ли такое при капитализме? Да и одного осознания, думается, маловато.

По мнению автора, современное общество все более нуждается в переходе к новому способу производства, связанному с общественным управлением средствами производства, с признанием за каждым права на труд и на творческое развитие личности. Такая экономика и политика требует отказа от безработицы и от признания прибыли единственным критерием эффективности, а в межличностных отношениях базируется на умении договариваться, искать положительные качества в каждом члене социума. Данные качества традиционно считаются "женскими". И здесь, думается, и заложена возможность для будущего союза коммунистических и феминистских движений. Конечно, гендерное неравенство значительно старше капитализма и вряд ли исчезнет вместе с ним. Но нужен первый шаг.

Современная капиталистическая миросистема, видимо, находится в начале распада, вызванного самим развитием капитализма. Политическая нестабильность - лишь внешнее проявление глубинного кризиса способа производства, основанного на отчуждении и стремлении к максимальной прибыли. Значительная часть трудящихся самим развитием средств производства может оказаться лишенной средств к существованию или вытолкнутой в плохо оплачиваемую сферу услуг или в область натурального хозяйства. Резко усилились противоречия между странами ядра и полупериферии миросистемы. Может ли это привести к Третьей Мировой войне, никто не знает, хотя такой вариант был бы крайне нежелателен. Очевидно, что полураспад системы может привести к возникновению как прокоммунистических, так и профашистских режимов. Как писал Т. Иглтон: "Капитализм вполне может оказаться раздавленным под тяжестью собственных противоречий и без каких-либо даже легчайших пинков со стороны своих противников. <...> Однако в отсутствие под рукой организованной политической силы, способной предложить эффективную альтернативу, гораздо более вероятным результатом краха системы будет варварство, а не социализм" [48, с. 245]. Это касается в первую очередь стран ядра и полупериферии.

Что касается стран периферии и наиболее отсталых районов полупериферии, то здесь также возможно несколько вариантов. Самый мрачный - превращение страны в "мирового безработного" с отсталым полунатуральным хозяйством. В этом случае страна становится резервным хранилищем дешевой рабочей силы для самых непрестижных видов труда. Для сокращения численности населения таких стран до необходимого элите ядра миросистемы уровня могут быть использованы биологическое оружие или развязывание локальных кровопролитных войн. Впрочем, последнее может грозить и некоторым странам полупериферии, в т. ч. России.

Более оптимистичный вариант предполагает наличие у периферийных стран каких-либо ценных ресурсов и их эксплуатацию крупными международными корпорациями, прибыли от которой будут различными путями утекать в страны ядра (Россия в 1990-е). При этом уровень жизни большинства населения такой страны будет оставаться весьма низким, чтобы работа на ТНК воспринималась как большая привилегия (типичный пример - современная Нигерия). Модернизация хозяйства будет вестись только в столицах, международных портовых городах и в тех отраслях и областях, которые работают на экспорт (современные "регионы-доноры" в России).

Третий вариант предполагается для стран с хорошими морскими пляжами, историческими достопримечательностями и другими ценными для развития международного туризма особенностями. В таких странах могут создаваться анклавы туристического отдыха для потребителей различного уровня достатка (но не бедных). При этом собственная промышленность или не возникнет, или будет работать на туристический сектор, или будет ориентирована на традиционное ремесло (опять же для нужд туристов). Как писал А. В. Готнога: "Давно осознав, что западный обыватель желает увидеть здесь "Восток", то есть некий фантом, симулякр, а не реальную действительность, арабский (турецкий и т. д.) предприниматель неплохо на этом зарабатывает. Возможно, процесс вестернизации в мусульманских странах протекал бы намного быстрее, если бы стилизация под экзотику не была столь прибыльным делом для части местных бизнесменов" [30, с. 227]. Следует отметить при этом, что в том же Египте, например, большинство сувениров - фабричного китайского производства. Дополнением к производству сувениров порой становится проституция (Тайланд) или продажа "легких" наркотиков (Гоа).