Чтение онлайн

Таким образом, именно кризис современной капиталистической миро-системы, вызванный экономическими и технологическими сдвигами, наложившись на всеобщее распространение консъюмеризма, привел к росту отчуждения труда интеллигенции, что, в свою очередь, породило кризис образования и науки, особенно социально-гуманитарной. Разрушение научной картины мира, рост сциентизма и обскурантизма в современном обществе приводят ко все большей иррационализации поведения масс, особенно в странах полупериферии миросистемы (например, в республиках бывшего СССР или на Ближнем Востоке), что чревато серьезными проблемами. Выходом из сложившейся ситуации могла бы стать последовательная наукоцентричная государственная политика, но это зачастую требует смены элит. А такие изменения, как показывает история, обычно происходят не столько в результате рациональной философской рефлексии над проектами будущего, сколько в силу суровой необходимости.

А пока ситуация все более напоминает Европу XVII века, где экономическая нестабильность, вызванная климатическими изменениями, разложением абсолютизма и становлением капитализма, с помощью государства и церкви привела к массовому взрыву мракобесия, ставшего основой охоты на ведьм. С позиции классовой борьбы, думается, можно говорить о масштабной "превентивной контрреволюции" (термин Г. Маркузе) со стороны правящей элиты. Однако, как уже отмечалось, кризис может стать началом движения вперед. Но для этого, прежде всего, необходимо осознать причины кризиса, наметить пути преодоления и цели, наконец, найти союзников в борьбе против всевластия корпоративно-бюрократической олигархии, данный кризис порождающей. Чем сильнее будут проявляться кризисные процессы, тем более иррациональной станет для той же интеллигенции позиция "над схваткой". Умение анализировать противоречия окружающего социального мира - это не прихоть педагогов-гуманитариев, боящихся остаться без работы, а необходимое условие развития человека. Создание элитарных "точек роста" в науке и образовании (политика, провозглашаемая и отчасти проводимая властями России последние 15 лет) не является решением проблемы даже на конкурентно-технологическом уровне капитализма. Во-первых, остается множество проблем, которые надо решать на местном научном уровне, во-вторых, недостаток рационализма в массовом мышлении легко конвертируется в массовое деструктивное поведение, последствия которого непредсказуемы, в-третьих, позитивный результат в значительной степени нивелируется "утечкой мозгов".

Если современный капитализм, который тот же Макс Вебер отчасти отождествлял с победой формальной рациональности, приводит к кризису научного мировоззрения и рационального профобразования, что же происходит в сфере духовного? Правы ли те философы, которые в течение последних ста с лишним лет говорят о вырождении культуры? Почему они именно так оценивают ситуацию? Каковы причины происходящих в культуре процессов? Чем грозит обществу разрушение культурной преемственности?

Одним из первых проблему вырождения западной культуры поставил в конце XIX в. писатель и психиатр Макс Нордау (он же Симон Зюдфельд). К признакам вырождения данный автор отнес характерные для интеллигенции его времени нравственный релятивизм, повышенную возбудимость, частое состояние душевного бессилия или уныния, отвращение к себе, леность и неспособность к действию, бесплодную мечтательность и склонность к мистицизму. Психологический тип поклонников современной ему культуры М. Нордау определил как истеричных неврастеников [98, с. 34-38]. Социальным признаком вырождения среди самих творцов культуры он считал стремление художников и писателей к образованию замкнутых кружков или школ, их готовность подчиняться тому или иному лозунгу или "изму", что, в свою очередь, по мнению данного психиатра, можно объяснить ростом истеричности публики [98, с. 41-42]. Среди возможных причин общего роста истеричности М. Нордау называет долговременное употребление европейцами алкоголя и наркотиков, нездоровые условия жизни, особенно в больших городах (прямая параллель с К. Лоренцом!), утомление, связанное с изменением в ходе урбанизации привычного образа жизни и ростом рабочих нагрузок, приводящие к вырождению потомства [98, с. 43-45].

Важным показателем вырождения и культуры, и публики является распространение мистицизма. Как пишет М. Нордау: "Здравомыслящий читатель или слушатель, доверяющий своему собственному суждению и обладающий ясным критическим чутьем, тотчас, конечно, заметит, что выражения мистика нелепы и только отражают его туманный образ мыслей. Однако большинство людей не доверяет своему суждению и не может отрешиться от естественного желания придать каждому слову определенный смысл. Но так как в словах мистика такого смысла нет, то его произвольно находят, и поэтому впечатление, производимое речами мистика на мало самостоятельных людей, бывает очень сильное. Они заставляют их думать, т. е. дают им возможность предаваться всякого рода грезам, что гораздо удобнее и приятнее, чем утомительное размышление над определенными предметами и мыслями, не допускающее фантастических уклонений в сторону" [98, с. 57]. Усиление мистицизма и символизма, по мнению М. Нордау, проистекает из общего падения уровня критичности мышления и стремления тунеядствующих "свободных художников" оправдать свой образ мыслей и жизни [98, с. 80]. С этим, согласно Нордау, связана и такая характерная черта современных (увы, не только ему!) деятелей культуры, как эготизм - придание чрезмерного значения своей личности и деятельности, доведенный до крайности отказ от приспособления к миру, стремление к его разрушению - ярчайший пример чего, согласно М. Нордау, - творчество Ф. Ницше [98, с. 180-183]. Как отмечает М. Нордау: "Демонисты и декаденты отличаются от преступников только тем, что первые ограничиваются грезами и словами, а вторые имеют решимость и силу перейти к действию" [98, с. 181].

И М. Нордау был далеко не одинок в критической оценке современного ему искусства. Будущий первый советский нарком просвещения А. В. Луначарский еще в 1912 г. писал: "Мы переживаем такое время, когда художник буквально стыдится элементарных познаний. Ремесло, образование - это теперь филистерство" [79, с. 199]. Причины такого упадка интереса к технической стороне творчества он видел в конкуренции, побуждающей художников к оригинальничанию: "Современный художник вынужден искать оригинальности. Выходя на колоссальный парижский рынок искусств, художник с ужасом констатирует, как талантливо и последовательно использованы уже на нем предшественниками основные направления данного момента. Он лихорадочно ищет нового принципа, хватаясь за все, к чему может быть хоть малейшая симпатия у его современников" [79, с. 222]. Став позднее наркомом просвещения, он уже в 1918 г. говорил: "Социализм стремится к тому, чтобы каждый ценный для общества работник - в особенности работник, дающий творческие ценности, - был поставлен в совершенную независимость от каких бы то ни было случайностей рынка" [80, с. 55]. Решать, кто является художником, он предлагал самому сообществу художников [80, с. 55]. Правда, в этом таилась серьезная опасность, но осознание ее (и то частичное) придет позднее.

В конце своей работы М. Нордау делает ряд пессимистических прогнозов, в которые он сам (счастливый человек!) мало верит. Так, например, он пишет: "Число людей с извращенным половым чувством настолько увеличится, что они образуют в палате депутатов отдельную партию и проведут закон, разрешающий лицам одного пола вступать в брак" [98, с. 315]. А вот его прогноз по поводу образования и культуры: "Способность к сосредоточенному вниманию до такой степени ослабнет, что преподавание в школах будет продолжаться не более двух часов, а общественные увеселения, как-то: спектакли, концерты и т. п., равно как разные рефераты, - не больше получаса. Впрочем, умственное образование будет почти совершенно вытеснено из школ, и большая часть времени будет посвящаться телесным упражнениям; в театрах же будут нравиться лишь пьесы откровенно эротического характера и кровавые преступления..." [98, с. 315].

Сам М. Нордау не верит в свои же прогнозы и, оставаясь оптимистом, пишет: "Нынешняя истерия продержится недолго. Народы оправятся от нее. Слабые, выродившиеся субъекты погибнут, сильные приспособятся к успехам цивилизации или подчинят их своим органическим силам. Извращенные формы искусства не имеют будущего" [98, с. 322]. Но нам, живущим в начале XXI в., несмотря на то что прогнозы М. Нордау сбылись не всегда, не везде и не в полном объеме, увы, не до оптимизма. Нетрудно заметить некоторые явные параллели во взглядах М. Нордау и писавшего уже в 70-е годы ХХ века К. Лоренца. Экологическая ситуация в современных западных городах по сравнению с концом XIX в. улучшилась, потребление наркотической и алкогольной продукции более-менее стабилизировалось, но именно сейчас проблемы, выделенные в развитии культуры М. Нордау, приобретают особую актуальность. Очевидно, что корни следует искать не столько в сфере биологического или экологического, сколько в области социального.

И здесь стоит опять вернуться к литературоведческому исследованию Ф. Моретти. Как уже говорилось, одной из главных литературных тем эпохи прихода буржуазии к власти становится тема труда, призванная легитимировать право буржуа на господство. При этом тема труда, согласно Моретти, была тесно связана с темой комфорта буржуа: "...в XVII-XVIII веках одновременно возникли два в равной мере влиятельных, но совершенно противоположных друг другу набора ценностей: аскетический императив современного производства - и тяга к удовольствиям у социальной группы, переживающей подъем. Комфорт и Genussmittel сумели добиться компромисса между этими противоположными силами. Компромисса, но не реального решения проблемы: слишком уж резким был первоначальный контраст между ними" [92, с. 77]. Ту же тягу к комфорту отмечает и историк Э. Хобсбаум, описывая буржуазный дом середины XIX века, призванный быть островком спокойствия в море житейских бурь: "Первое впечатление, которое производит буржуазный интерьер середины века - это чрезмерная наполненность и обилие маскировки. Масса предметов, скрытых под многочисленными подушками и скатертями, теряющихся на фоне обоев и многочисленных драпировок. Все вещи искусной работы: нет ни одной картины, не заключенной в позолоченную, резную, украшенную драгоценными камнями и даже бархатом, раму, нет сидения, не облагороженного обивкой, покрывалом, нет ни одного куска ткани, не увешанного кистями, нет деревянной вещи, которой бы не коснулась искусная рука столяра, и нет поверхности, не покрытой скатертью, венчаемой какой-либо вещичкой" [131, с. 323].

Поэтизация комфорта приводит в литературе и живописи XIX века к тщательно прописанному и наполненному деталями фону, который Ф. Моретти характеризует словом "балласт": "...балласт рационализирует романный мир, превращая его в такой мир, в котором сюрпризы - редкость, приключений стало меньше, а чудеса не происходят вовсе. Балласт - величайшее изобретение буржуазии не потому, что он ввел в роман торговлю или промышленность или другие буржуазные "реалии" (не ввел), но потому, что через него логика рационализации проникает в сам ритм романа. На пике его влияния даже культурная индустрия поддается его очарованию: домашняя "логика" Шерлока Холмса, превращающая кровавое убийство в "серию лекций"; невероятные миры, в которых "научная" фантастика устанавливает подробные законы; мировой бестселлер "Вокруг света за 80 дней", посвященный пунктуальности в планетарных масштабах, в котором герой живет согласно расписанию, как бенедиктинский монах жил согласно своему horarium [распорядку]..." [92, с. 118]. Анализ в новом отношении к описанию явно начинает преобладать над поэтических экспромтом, объективизм - над эмоциональностью, труд - над озарением: "Аналитическая проза раскрывает

свои прагматические истоки, где-то между природой Бэкона (которой можно овладеть только путем подчинения) и бюрократией Вебера с ее "исключением

любви, ненависти и всех чисто личных, иррациональных и эмоциональных элементов, которые не поддаются расчету" " [92, с. 126].

Позднее в рамках мещанской ментальности именно комфорт выйдет на первый план, потеснив собой труд. А объективизм великой литературы, по мысли Ф. Моретти, приведет ее к повсеместному утверждению описания с позиции среднего интеллектуального уровня буржуа: "Это весьма печальный итог серьезного века в истории европейского романа: стиля, который, трудясь без устали, вывел буржуазную прозу на беспрецедентно высокий уровень эстетической объективности и последовательности - но только затем, чтобы открыть, что он больше не знает, что и думать о своем предмете" [92, с. 141].