Чтение онлайн

Так что, коммунистическая система могла развиваться только на основе общинной полукрестьянской ментальности раннеиндустриального общества? Тогда это не коммунизм, а - по терминологии Ю. И. Семенова - индустрополитарное общество, исторический правопреемник азиатских деспотий. На наш взгляд, данный подход вызывает серьезные возражения. Революция Октября 1917 г. и последующие преобразования середины века были действительно прокоммунистическими, о чем свидетельствует формирование (пусть непоследовательное и неокончательное) нового отношения к труду у значительной части общества, в т. ч. и у горожан. Новый способ производства не утверждается окончательно ни за год, ни за пятьдесят лет. В процессе распространения нового способа производства в истории неоднократно встречался регресс, достаточно вспомнить рефеодализацию Северной Италии. Новый способ производства далеко не всегда сразу оказывается продуктивнее старого. Достаточно сравнить Крито-Микенский мир и Грецию на начальной стадии формирования полиса, классическую римскую рабовладельческую виллу и хозяйство какого-нибудь магната эпохи Карла Великого. Даже в случае с капитализмом не все соответствует прогрессистской схеме: победил он в Западной Европе, как считает большинство исследователей, уже в XVII веке; одновременно этот век стал веком массового обнищания значительной части европейцев в связи с Тридцатилетней войной, глобальным похолоданием, революцией цен и прочими потрясениями; а техническая база под господство капитализма была подведена только в ходе промышленной революции конца XVIII-XIX вв. Если же говорить о коммунистическом способе производства, то очевидно, что обобществление основной массы средств производства (в исторически сложившейся форме огосударствления) является лишь первым шагом на пути его формирования, а реализация права на труд - вторым. Следующие шаги - реализация права на отдых и, самое главное, права на развитие личности - только намечались (например, в сфере образования). Последнее напрямую связано с формированием творческой личности как массового явления.

Приведенный материал позволяет (хотя и с оговорками) квалифицировать возникший в СССР способ производства как раннекоммунистический, свидетельством чего является серьезное ослабление отчуждения труда. При этом само отчуждение, конечно, не исчезло. Но масштаб проблем для работника стал иным. Лучше уж спорить о том, справедливо ли выдали десятирублевую премию, чем переживать по поводу грядущих массовых увольнений. Новый способ производства в целом обладал меньшей экономической эффективностью, чем классический капитализм стран ядра, но позволял стране лучше решать те исторические задачи, которые вставали перед ней в ХХ веке, чем тот полупериферийный капитализм, что сложился в России накануне Первой Мировой войны. Важнейшим достижением нового способа производства стало право на труд. Новый способ производства начинает укореняться не тогда, когда докажет свою большую экономическую эффективность по отношению к старому, а когда старая система перестает нормально функционировать.

Сложившаяся в России ситуация связана не столько с исторической несостоятельностью советского коммунизма, сколько с идеологической (и не только) войной Запада против коммунизма и России и массовым предательством отечественной правящей элиты в условиях кризиса. Кризисы бывают в любом достаточно сложном обществе, они - важнейший элемент роста. Однако кризис, сопряженный с мощным давлением извне и массовым предательством элиты, - явление разрушительное. Как еще в 1993 году по этому поводу писал А. А. Зиновьев: "Начав с серии бессмысленных насильственных реформ и потерпев на этом пути банкротство, советское руководство встало в конце концов на путь насильственной западнизации страны, стало насаждать западные политические формы и социальные отношения. В языке пропаганды их назвали рыночной экономикой и демократией. Подчеркиваю искусственный и насильственный характер этих преобразований. В Советском Союзе до этого не созрели и не могли созреть в принципе никакие предпосылки для перехода к капиталистическим социальным отношениям и к соответствующим им политическим формам. В массе населения не было никакой потребности в переходе к капитализму. Об этом мечтали лишь преступники из "теневой экономики", отдельные диссиденты, скрытые враги и часть представителей привилегированных слоев, накопившая богатства и хотевшая их легализации. Начавшийся позднее энтузиазм по поводу ломки всего советского был результатом новой, антисоветской и антикоммунистической пропаганды и массового помутнения умов, а в верхах власти - просто желанием угодить западным хозяевам, без поддержки которых они давно были бы выброшены на помойку истории" [42, с.487]. По мнению А. А. Зиновьева: "Реальное коммунистическое общество существовало слишком короткое время, причем - в крайне неблагоприятных условиях, чтобы делать категорические выводы о его несостоятельности. "Холодная" война даже отдаленно не отвечает условиям лабораторного эксперимента. Чтобы сделать вывод о том, что тут капитализм победил коммунизм, нужно было, чтобы противники были одинаковы во всем, кроме социального строя. Ничего подобного в реальности не было. Запад просто превосходил Советский Союз по основным факторам, игравшим решающую роль в "холодной" войне" [42, с.482].

В результате антикоммунистического переворота в России сложилась гибридная система, совмещающая в себе элементы полуколониального неолиберального капитализма и советского коммунизма (преимущественно те его черты, которые связаны с пресловутым азиатским способом производства), приправленная православно-патриотическо-монархической ностальгией и обреченная на ползучую деградацию. Как писал в 2003 году все тот же А. А. Зиновьев: "Доминирующей тенденцией эволюции страны стала тенденция к упадку. Упадок идет по многим линиям. Если каждую линию взять по отдельности, то кажется, что упадок по ней можно остановить и сделать так, чтобы начался подъем. Такое можно сделать по нескольким линиям. Но когда одновременно упадок идет по десяткам и даже сотням линий, то в стране просто не найдется сил не то чтобы охватить их все, а даже для того, чтобы как-то замедлить и ослабить суммарный упадок" [44, с.211]. Думается, наиболее разумным в таком случае было бы выбрать главные линии упадка, а это как раз те линии, которые ведут нас к полуколониальному капитализму. Современная ситуация отчасти напоминает ту, что сложилась в России накануне Первой Мировой войны. События последних 25 лет показывают, что в рамках либерального капитализма развитие России проблематично, а события последних 3 лет демонстрируют, что в рамках нормального (с позиции западных элит) сервисно-рентного общества российскую элиту тоже не очень хотят видеть. Как отмечал еще В. И. Ленин, развитие стран на последней стадии капитализма отличается крайней неравномерностью и ростом межгосударственных противоречий [76, с. 372]. Ныне эти противоречия все более обостряются как раз в отношениях между странами ядра и полупериферии миросистемы. Причина банальна - это стремление элит стран ядра присвоить себе ренту, получаемую элитами полупериферийных стран, превратив таким образом полупериферию в периферию. Для этого могут быть использованы все средства: от войны до интеллектуальной собственности на новые технологии.

Современная рента в сфере интеллектуального и творческого труда, принося выгоды больше правообладателям, чем создателям, как отмечает А. А. Вассерман, рискует стать серьезным тормозом общественного развития [23, с. 48]. А развитие компьютерных технологий, как уже отмечалось в нашей работе, по его мнению, уже в ближайшем будущем (к 2020-м гг.) позволит подойти к возможности ежедневной корректировки плана и создаст условия для формирования бездефицитной плановой экономики [23, с. 10]. Правда, высокие затраты на НИОКР требуют для динамичного развития экономики весьма обширного рынка, соответствующего примерно 200-300 миллионам человек населения [23, с. 71-75]. Так что вариант Северной Кореи изначально тупиковый. Для России в данном случае наиболее приемлемым был бы экономический союз с Китаем, но только на правах равноправного партнерства. А такое, на наш взгляд, возможно будет тогда, когда в обеих странах установится (не на словах, а на деле) прокоммунистическая власть. Пока до этого далеко. Возможен, увы, и вариант союза российской олигархии с западной при развязывании "теплой войны" против Китая. Для народов России такой вариант был бы крайне негативен, т. к. привел бы к свертыванию остатков демократии и к полному всевластию военщины и спецслужб. Сейчас российское руководство предпочитает занимать антизападную позицию, но, к сожалению, все может поменяться. В условиях отсутствия серьезной классовой борьбы сформулированный А. А. Зиновьевым "закон социальной деградации" действует. Не стоит отрицать и такого развития событий, когда первоначальная коммунистическая революция в силу развития сложившихся противоречий произойдет в странах ядра миросистемы, например, в Европе. Для человечества в целом такой вариант, думается, был бы наилучшим. Однако история редко идет по наилучшему пути. Сохраняется и возможность коммунистической революции в наиболее динамично экономически развивающихся регионах периферии - в Индии и в Латинской Америке. Но если такая революция не будет поддержана какими-то другими глобальными силами извне, она рискует быстро сойти на нет или быть раздавленной западной военщиной.

Рассмотренные в нашей работе исследования показывают также, что и отчуждение труда, и возможность творчества - это исторически изменчивые явления, трансформация которых напрямую связана со спецификой господствующего способа производства. Победа раннекоммунистического способа производства в СССР, как отмечает тот же С. Г. Кара-Мурза, привела к значительному ослаблению отчуждения труда за счет утверждения в обществе права на труд, но не смогла превратить труд в творческую деятельность во всеобщем масштабе, как в силу широкой распространенности коммунальных отношений, основанных на полном подчинении индивида коллективу и начальству, так и в силу недостаточной технической базы. Свою негативную роль сыграло и утверждение в советском обществе (по большей части, со времен Н. С. Хрущева) идеологии "общества потребления", которую наши партийная и гуманитарная элиты не смогли переварить и превратить в положительный для коммунистического развития импульс. На заключительном этапе это привело к массовому предательству элит при одобрении значительной части рядовых граждан. В результате сохранились и получили простор для распространения самые отсталые формы организации эксплуатации, связанные как раз не с коммунизмом, а с азиатским (политарным) способом производства, которые амальгировали с такими же отсталыми раннекапиталистическими формами и с насаждаемыми международными финансовыми кругами миросистемными структурами.

Но и просто развитие технологий не является решением проблемы. Ослабление зависимости представителей креативного класса от бюрократии в тех же современных США, о котором пишет Р. Флорида, осталось элитарным явлением и не привело к значительному ослаблению отчуждения труда в силу специфики самого капитализма. Для большинства трудящихся в современном мире отчуждение в последнее время только растет. Даже самые творческие профессии все более подчиняются диктату сервисно-рентного капитализма. Таким образом, можно констатировать, что исследование отчуждения труда может стать определенным ориентиром для историков и социологов, как при изучении исторической изменчивости форм отчуждения и творчества, так и при социальном прогнозировании.

Заключение

В данном исследовании была предпринята попытка на основе анализа философской и другой гуманитарной литературы последних полутораста лет проследить процесс формирования и развития одной из самых злободневных проблем современности - проблемы капиталистического отчуждения труда. Эта проблема непосредственно касается каждого трудящегося в рамках капиталистической мироэкономики, т. е. большинства населения Земли. Однако в условиях почти полного господства различных вариантов неолиберальных и национал-буржуазных идеологий эта проблема часто просто замалчивается, что особенно характерно для России и других стран постсоветского пространства, где антикоммунизм стал даже не идеологией, а сущностью мышления медийной "элиты". Тем не менее, несмотря на все славословия в адрес победы "демократии" в 1990-е, несмотря на все более раздувающийся пузырь патриотизма сейчас, факт остается фактом: на выборы человек ходит раз в несколько лет, на успехи российского оружия в Сирии смотрит по телевизору, а вот на работу (если она есть) приходится ходить почти каждый день и во вполне реальном мире.

Над обычным человеком постоянно дамокловым мечом висят проблемы, связанные с развитием системы капиталистического отчуждения труда: угроза безработицы; сокращение (в угоду неолиберальной олигархии) государственных расходов на образование и медицину и рост доли платных услуг в данных сферах; общее падение качества образования и его специализация, затрудняющие поиск работы после окончания колледжа или вуза; резкое сокращение оплачиваемых больничных дней и расширение прав работодателей на увольнение болеющих работников; общее расширение прав работодателей на увольнение при практическом бездействии профсоюзов; всеобщее засилье оглупляющей коммерциализированной масскультуры, ведущее к эрозии моральных норм, атомизации общества и ослаблению классовой борьбы; разрушение традиционных общественных связей в условиях конкуренции и атомизация социума и т. д. Само это отчуждение не без помощи государства проникает во все сферы жизни.

Как показывают исследования капиталистического отчуждения труда в различные эпохи, сам механизм этого отчуждения исторически изменчив. Во времена К. Маркса (в период английской промышленной революции и начала промышленной революции в Европе) отчуждение осуществлялось в наиболее грубой и откровенной форме: работнику платили так, что едва хватало на выживание его и членов его семьи (которые при этом обычно тоже работали), а рабочий день длился 12-14 часов. В выходные дни многие рабочие от такой жизни просто предпочитали напиваться. Вырваться из рядов рабочего класса в какой-либо более высокий социальный слой было почти невозможно. Чем больше человек работал, тем более он превращался в "частичного работника", полностью зависящего от работодателя. В буржуазной литературе первой половины XIX века рабочие обычно рассматривались как представители низшей расы. Как следствие отчуждения, в трущобах, населенных рабочими, по многочисленным свидетельствам прессы, царили грязь, антисанитария, пьянство, разврат, бытовое насилие, преступность.

Со второй половины XIX века ситуация в наиболее развитых странах ядра миросистемы стала меняться. Зарплата рабочих (прежде всего, квалифицированных) стала расти быстрее, чем цены. Одновременно усилилось политическое влияние рабочих профсоюзов, а вскоре стали появляться первые рабочие партии. С расширением электората и ростом внутренних миграций возникает проблема борьбы за голоса избирателей-пролетариев. Особенно остро проблему роста независимости и текучести рабочей силы ощутили буржуазные элиты США, где главным социальным процессом была колонизация новых земель. Это заставляло американских капиталистов значительно активнее (по сравнению с европейскими коллегами) внедрять технические новшества и искать пути повышения привлекательности "своих" городов: открывать новые школы и колледжи, делать образование более доступным (в т. ч. для женщин), улучшать городскую инфраструктуру и т. д. Был, конечно, и другой путь - использовать труд рабов-негров, но в результате Гражданской войны и Реконструкции Юга он оказался заблокирован. При этом даже относительное ослабление отчуждения труда позволило США в техническом отношении резко вырваться вперед и стать к концу XIX века лидером капиталистической мироэкономики.