Круглый счастливчик
Шрифт:
БОЛЬ
Он смотрел в окно и ел яблоки, скучая.
Человек проехал на велосипеде, брезгливо нажимая на педали. Подросток торопливо рисовал усы на афише эстрадной певицы. Породистая собака вела хозяина на вечернюю прогулку…
Он завел будильник и лег спать.
В три часа ночи он проснулся от боли в животе.
«Яблок съедено много, — тоскливо подумал он. — Количество перешло в качество».
Он подложил подушку повыше и приготовился к страданиям. Он считал, что всякому человеку полезно время от времени страдать, ибо только через мучения можно прийти к пониманию сути жизни. И хотя он плохо представлял, что подразумевается под сутью жизни, но употреблял это выражение часто и с удовольствием.
Боль временно отступила.
Он воспользовался затишьем, чтобы порассуждать:
«Мы должны благодарить боль. Она сдирает коросту эгоизма и открывает нам глаза. Как мелки наши радости и огорчения! Гоняемся за вещами, копим деньги, строим карьеру, набиваем желудки, а жизнь проносится, как миг…»
Он застонал от боли, закусил губу, закрутился, то вытягиваясь струной, то поджимая колени к подбородку.
«Это и есть борьба, — шептал он. — Я борюсь — следовательно, живу».
Он прислонил бедный живот к прохладной стене. Стало легче.
«Когда-нибудь люди поставят памятник физической боли. И на нем будет надпись: „От благодарного человечества“. Да-да, именно так! Страдая, мы возвращаемся к истинным ценностям бытия. Становимся мудрее и, в конечном счете, счастливей…»
Рези усиливались. Он с тоской смотрел на Луну, глядевшую в окно с безразличием банщика. За стеной заплакал младенец, и мужской голос лениво сказал: «У тебя грудь — тебе и вставать!»
Прошло два часа. Вдобавок ко всему его начало тошнить. Он зарывался головой в подушку, гладил и щипал живот. Его преследовали груды ненавистных яблок. Он гнал их прочь, но они кружились над ним, вызывая новые страдания.
Запоздалая компания брела по улице и надрывно пела: «Жизнь невозможно повернуть назад». Этажом выше залаяла шотландская овчарка. На кухне в сатанинском хохоте затрясся кран.
Теперь его бесило все. Он выглянул в окно, чтобы вдохнуть свежий ночной воздух. Город спал.
«Спят! Все спят! Здоровые мужья, здоровые жены, здоровые дети. Им наплевать, что я мучаюсь!»
Ему было очень больно и жалко себя. Слеза пробежала по щеке.
Он больше не думал об очищающей боли, о памятнике страданиям. Он хотел лишь одного — чтобы все эти мучения прекратились.
Под утро он не выдержал, кое-как добрался до телефона и вызвал «Скорую помощь». Она приехала быстро, но он успел сто раз проклясть всю медицинскую службу, которая мечтает о его смерти.
Его промыли сверху донизу и снизу доверху и дали две таблетки. Он выпил таблетки и прошептал:
— Доктор, спасите меня.
Доктор взял в руки шприц и спросил:
— В какую?
Он молчал.
Доктор выбрал левую ягодицу и стал протирать ее спиртом.
— Доктор, ставьте в правую — я левша…
Доктор улыбнулся, поставил укол в правую и, пожелав всего хорошего, уехал.
Он заснул, измученный ужасной ночью, а когда проснулся, солнце уже бродило по комнате на пыльных и теплых ходулях. Он потрогал живот. Все было нормально. Хотелось есть. Он принял душ, поел и в прекрасном настроении отправился на работу.
В вестибюле висели списки желающих приобрести «Запорожец». Его фамилия стояла десятой, хотя у него была восьмая очередь. Он вошел в лифт и нажал кнопку. Кроме него в лифте поднималось еще три сотрудника. Он испытывал к ним что-то похожее на жалость.
«Что знают они о том великом таинстве, которое заключено в страданиях? Им нужна мебель, ковры, машины. Им невдомек, что за одну ночь я приобрел столько, сколько им не получить за всю жизнь. Боль дала мне знание истинных ценностей, по сравнению с которыми автомобиль — ничто».
Выйдя из лифта, он отправился в местком, чтобы вернуть свое восьмое место в очереди на «Запорожец».
ДЕРЕВЯННОЕ ЗОДЧЕСТВО
Коняхин, частник по призванию, поглаживал резные наличники своего дома, размышляя. Подлежит сносу родная улица Лабазная, Через год-два, по слухам, разгонит железобетон слободку, где охрипшие волкодавы бдят низкорослое счастье. В современные коробки переселят слободку. До единого человека. Об этом думает Коняхин.
В обнимку с корыстью идет к столу мудрый домовладелец и пишет что-то…
Город засыпал у телевизоров, когда Коняхин просеменил по ночным улицам, оставляя на столбах объявления.
Первым откликнулся полнеющий интеллигент Кульчицкий.
Он пришел на закате и сказал, волнуясь:
— Пропишите меня в своем храме, и я не обижу вас.
— 400! — отозвался домовладелец Коняхин. — И вы меня не обидите!
Второй была женщина со школьником-переростком.
— Это правда? — спросила женщина. — Вас снесут?
— Под корень вырубят! — Коняхин ухмыльнулся, стесняясь своей радости. — Пропишу за 400!
Она отсчитала задаток и обратилась к сыну:
— Корнелий, мальчик мой, если кончишь школу, получишь квартиру!
Корнелий, шумно дыша, погнался за транзитной кошкой. Вернулся быстро.
Они ушли.
Коняхин опустил в карман пахнущий духами задаток и поднял голову к небу, ища благословения.
Залаял Стервец, и появился Лыков, деловой мужик. Губы его шевелились, как лопнувшая в кипятке сарделька.
— Жилплощадью торгуем? — весело закричал Лыков, оглядывая хозяйство. — Но вы меня не бойтесь, папаша! Я желаю вам счастья, как себе.
Коняхин молчал, злясь.
— Пропишите тещу, папаша! Люблю ее, анаконду…
— 400 без разговоров!
— Вы хищник! — засмеялся Лыков, деловой мужик. — Но я вас уважаю.
Высокие стороны скрепили договор.
Обилие жилплощади позволило Коняхину прописать также боксера-средневеса с волнительной женой, худрука из Дома пионеров и многоюродную родственницу из Пенджикента (со скидкой 20 %).
В полдень он снимал с пачек резиновые кольца и считал купюры. Ибо с мечтой жить интересней.
Однажды утром оранжевые бульдозеры с криками бросились на Лабазную.
В грохоте, скрежете и пыли рождался новый проспект. Лабазная улица исчезла.
И только дом Коняхина стоял, как гриб, в лесу подъемных кранов.
— Почему? — кричал Коняхин в горисполкоме. — Почему не сносите меня?
— Не кричите, товарищ! — отвечали в горисполкоме. — Ваш дом объявлен памятником архитектуры. В нем отразились успехи деревянного зодчества. Дом украсит проспект…