Круглый счастливчик
Шрифт:
БАНКЕТ
Пантелееву не повезло. Накануне его защиты специальное постановление заклеймило порочную практику проведения банкетов.
Первопроходцам всегда тяжело. Традиции и рефлексы не сразу подчиняются постановлениям. Желудочный сок продолжает выделяться у членов Ученого совета при слове диссертант. И обманывать томление почтенной публики так же рискованно, как нарушать постановления.
Защита была в разгаре. Пантелеев взволнованно суетился у плакатов. Результаты его расчетов располагались достаточно близко к авторитетным кривым, претендуя на хорошее согласие, и в то же время недерзко удалялись от классиков, говоря об уточнении имеющихся данных.
В партере дремали члены Ученого совета, друзья Пантелеева и институтские зеваки.
Маховик-Михайлов, оппонент, бодрствовал. Он с пристрастием разглядывал соискателя, оценивая его возможности.
«Кажется, парень неглупый, — думал оппонент, — пробивной на вид, расторопный, без банкета оставить не должен. И работа стоящая…»
В этот момент глаза их встретились.
«Пойдет или не пойдет? — соображал Пантелеев. — Ребята говорили, что он банкеты любит. Правда, до постановления все любили…»
«Глаза чего-то бегают, — разочарованно вздохнул Маховик-Михайлов, — струсит, шельма, побоится постановления. С интегралами, между прочим, в приложении напутал…»
«В лоб приглашать, пожалуй, опасно, — думал Пантелеев, продолжая бубнить. — Брать надо осторожно, с подветренной стороны, чтоб не вспугнуть… Ох, а если зарычит…»
«Пальчики, небось, вспотели, — присматривался оппонент, раздражаясь без причины, — все в ученые лезут. Штампуем скороспелок, а где польза?..»
«Была не была, — решил диссертант. — Тем более, что столы уже накрыты…»
Он твердо и спокойно взглянул на оппонента.
«А все же держится уверенно, — подумал Маховик-Михайлов. — И диссертация, надо заметить, на хорошем уровне. Очень даже приятная работа…»
Пантелеев получил двадцать голосов из двадцати.
После защиты новоиспеченный кандидат поймал оппонента в глухом институтском тупике и забормотал:
— Валентин Сергеевич, сегодня у жены день рождения. Семейное торжество. Узкий круг. Маленький междусобойчик. Мы с супругой надеемся…
«Неплохая идея, — подумал Маховик-Михайлов удовлетворенно. — Но слишком уж прозрачно… Пусть покумекает еще, вариантов много…»
— Я очень тронут, — приветливо сказал он, — и с большим удовольствием принял бы приглашение, но, к сожалению, в семь часов вечера я должен быть в университете.
Он многозначительно посмотрел на Пантелеева.
«Врет ведь, врет, — лихорадочно отстукивал мозг Пантелеева. — Ждет другого хода. Что же делать? Что же делать?»
Глаза Валентина Сергеевича тепло глядели на озадаченного кандидата.
«Успокойтесь, — говорили глаза. — Не волнуйтесь. Размышляйте не торопясь…»
Пантелеева осенило.
— Очень жаль, — сказал он, — но не смею настаивать.
— Это мне очень жаль! — быстро проговорил Маховик-Михайлов. — Ведь не каждый день можно посидеть за столом с приятными людьми…
«Клюнул, — заныло у воспрянувшего Пантелеева, — клюнул!»
— Чуть не забыл, Валентин Сергеевич! — сказал он. — Два моих друга, аспиранты, хотели бы проконсультироваться у вас по своей теме…
«Молодцом! — подумал Маховик-Михайлов, — достоин степени!»
— С удовольствием, — ответил он, — пусть подходят к семи часам к университету…
Без двадцати семь по Большой Докторской не спеша шел человек в коричневом пальто. За ним двигалась черная «Волга». Когда до университета оставалось метров 500, машина поравнялась с человеком. Из нее выскочили двое искрящихся здоровьем мужчин.
— Маховик-Михайлов? — спросили они.
Человек кивнул.
— Мы аспиранты! — хором сообщили незнакомцы.
— Слышал, — улыбнулся Маховик-Михайлов. — Консультироваться?
— Ага! — подтвердили розовощекие аспиранты.
— Но где? — спросил Валентин Сергеевич. — На улице?
Аспиранты почтительно усадили консультанта в машину, и «Волга» умчалась.
Когда он вошел в квартиру Пантелеева, все уже были в сборе. Сверкал хрусталь, звала еда, и собравшиеся тянулись к бокалам.
«Не подвел, — подумал Маховик-Михайлов, осмотрев стол. — Достоин!»
Он был доволен и, ласково щурясь, глядел на супругов Пантелеевых.
УСПЕХ
Литературный семинар в областном центре подходил к концу. Тридцать молодых дарований слушали маститых. Маститые говорили правду. Горькую правду, которая лучше, чем ложь.
Хвалили лишь троих: сказительницу Веронику Сыромясову, баснописца Ивана Верняева и поэта Степана Придорогина, чей стих «Я — гвоздь огромной стройки» отмечали особенно.
Когда заседание кончилось, к Степану подошла розоволицая женщина с хрустальными люстрами на маленьких ушках.
— Марианна Буфетова, — представилась женщина. — Приходите завтра в телестудию. Будем готовить передачу!
Степан, взмахнув крыльями, полетел домой. Его ждал весь клан Придорогиных. Поэта заставили трижды повторить рассказ о семинаре. Заставлял в основном Петр Ваалович, папа молодого короля рифмы. Простой инженер, он считался среди родственников жены, практичных и ловких, обычным неудачником. И теперь Петр Ваалович отыгрывался, топча их тучное самодовольство. Родственники жены сидели молча. Белая зависть наливалась темным соком под их импортными сорочками. Их дети не писали стихи, не сочиняли музыку и не хотели думать о будущем.
Когда Степан сообщил, что его пригласили на телевидение, в квартире наступила тишина. В этой тишине потрескивала прекрасная кожа английских полуботинок на ногах родни и нежно тревожилась мама:
— Может, не надо, Степчик?
— Пусть идет! — сказал Петр Ваалович. — Пусть хоть один из нас взлетит высоко!
На следующий день Степан Придорогин, ослепив вахтера блеском дешевых запонок, вступил в угодья телецентра.
В узком коридоре тускло светили лампы. Откуда-то выныривали хмурые люди и тут же, испугавшись света, по-тараканьи бросались в дверные щели.