Круглый счастливчик
Шрифт:
Ночью, как известно, хороших мыслей ждать не приходится. Кажется человеку, что и живет он скверно, и в животе непорядок, и зарплата могла быть побольше — словом, лезет в голову, всякая всячина, о которой днем стыдно вспоминать.
Из памяти Григория Петровича почему-то вынырнул костюм, загубленный в ателье еще два года назад. Затем помаячила женщина, сидевшая вчера в автобусе напротив Ларева. Неожиданно возник скалящийся павиан из зоопарка, куда он недавно водил сына. И вдруг Григорий Петрович ясно вспомнил сон, разрушенный женой.
Снился ему Большой Человек из главка, пожелавший видеть лично его, Ларева. Когда он, Ларев, робея, приблизился, Большой Человек громко сказал: «За одного битого двух небитых дают!» и усмехнулся. Григорий Петрович на всякий случай осторожно улыбнулся, хотя ничего не понимал. Большой Человек говорил какие-то слова, но смысл их до Ларева не доходил. Он стоял и улыбался, пока супруга не растолкала его…
«Фу-ты… — огорченно подумал Ларев, — и какая только ерунда не снится!»
Остаток ночи прошел сумбурно.
Утром, после водных процедур, он взглянул в зеркало и успокоился: гладкое лицо было серьезным, глаза смотрели умно, немалый лоб, растущий быстро по причине выпадения волос, внушал доверие. Забыв про ночной эпизод, Ларев отправился на работу. Он служил в учреждении с длинным названием, оканчивающимся не то «цветметом», не то «черметом». Была у него группа в восемь человек и двести десять рублей в месяц.
Опустившись в кресло, он придвинул перекидной календарь и стал читать свои пометки — план на сегодня. Нервно дернулся телефон: звонил начальник отдела. Разговор занял не больше минуты. Григорий Петрович аккуратно положил трубку и вдруг обнаружил на своем лице улыбочку. Не беззаботную улыбку, идущую от полноты жизненных сил и хорошего настроения, а именно улыбочку, гримаску титулярного советника. Тотчас всплыл недавний сон. Ларев обозлился на себя и, чтобы снять напряжение, вызвал инженера Мочалова.
Запутавшийся в семейной жизни Мочалов посещал рабочее место нерегулярно, и Григорий Петрович постоянно устраивал экзекуцию.
— Мне надоело! — начал Ларев, когда инженер вошел в кабинет. — В конце концов, всему есть предел…
Он взглянул на служащего и осекся.
По унылой физиономии Мочалова, чем-то похожего на Пьеро, блуждало жалкое подобие улыбки.
— Я понимаю… — кивал инженер, — я все понимаю, Григорий Петрович… обстоятельства… последний раз…
— Идите, — сказал Ларев, не желая видеть унизительную игру мышц.
«Неужели и я так? — размышлял он, оставшись один. — Где оно, самоуважение? Где человеческое достоинство?»
До самого обеда он вспоминал случаи, когда ему приходилось поддакивать и фальшивить, потом задумчиво вывел на бумаге «Человек — это звучит гордо» и ушел в столовую…
В три часа в кабинете директора началось совещание. За длинным столом расположились начальники отделов. Птицы помельче расселись вдоль стен. Ларев устроился в дальнем углу, спрятавшись за чей-то мощный затылок. На такие совещания его приглашали редко, и сейчас он был доволен, как приезжий, случайно попавший в модный столичный театр.
В первом действии директор давал разгон начальнику КБ, толстому, близорукому Чуеву.
— Ну, Василий Палыч, — отбивался розовеющий Чуев, — ну, вы же знаете… Не было уверенности в необходимости…
— Не знаю! — рубил директор. — И знать не хочу! У него, видите ли, не было уверенности. Тоже мне, Гамлет нашелся!
И тотчас, словно по команде, присутствующие оживились, реагируя на шутку тихим смешком. Ларев почувствовал, как губы его неумолимо вытягиваются к ушам. Он не находил ничего смешного, но мышцы лица сокращались сами собой, помимо его желания. В течение совещания директор шутил еще несколько раз и каждый раз Григорий Петрович тщетно пытался оставаться серьезным.
С работы он возвращался в плохом настроении. По пути, в овощном киоске, решил купить виноград. Очередь двигалась быстро. Минут через двадцать он достиг прилавка.
— Мне три кило, — сказал Ларев. Заискивающая улыбка выступила на его лице, и он добавил: — Только, хозяюшка, из того вон ящичка…
Суровая продавщица, сдвигая грудью гири, отобрала взглядом рубль и ответила:
— Не на базаре! Кладу подряд.
Под молчание очереди, таившей надежду на лучший ящик, она наполнила пакет мелкими кисточками.
«Да, брат, — ругал себя Ларев, идя домой. — Червь ты земной, а не гордая личность…»
Гадкое чувство не покидало его весь вечер. Григорий Петрович рявкнул на супругу из-за пустяка и нашлепал сына практически без причины. Обидней всего было то, что он, все прекрасно понимая, ничего не мог с собой поделать. Словно в мозгу его жила горошина раболепия, от которой тянулись к коже незримые нити.
Дня через три безуспешной внутренней борьбы он вспомнил про Борю Габса, своего школьного товарища. Габс избрал путь врача-психиатра, недавно защитил диссертацию и. мог дать дельный совет. Григорий Петрович взял бутылку коньяка и отправился к школьному товарищу.
После приятного застолья они уединились, и Ларев, перейдя к делу, описал свое состояние. Габс выслушал его исповедь без удивления, подумал и достал из стола флакон с таблетками. На флаконе была надпись не по-русски.
— Держи, — сказал он. — Будешь принимать двадцать дней, по таблетке перед сном. Действует безотказно. И сам, естественно, старайся держаться.
От Габса он возвращался пешком, боясь раздавить в автобусе заветный флакон. В тот же вечер Ларев проглотил первую таблетку…
На пятый день Григорий Петрович почувствовал заметное улучшение. Разговаривая с шефом, он смотрел на него без прежней трепетной преданности, и когда тот ввернул остроту, ни один мускул Ларева не пришел в движение.
На седьмой день Ларев с честью выдержал очередное испытание. В течение получасовой беседы с зам. директора он сохранял независимый тон и дважды позволил себе не согласиться — факт, неслыханный для Григория Петровича. По лицу его уже не пробегала рябь от малейшего дуновения вышестоящих товарищей. И если он все же изредка улыбался, то как равный среди равных. За десять дней Ларев полностью избавился от унизительного рефлекса, но продолжал принимать таблетки, желая довести курс до конца.
Коллеги не могли не заметить метаморфозу Ларева. Они пытались понять, откуда такая независимость, и сходились на том, что у него наверху прорезалась лапа…
Все шло прекрасно до той минуты, когда однажды, войдя в комнату, где сидела его группа, Ларев вдруг увидел на столе инженера Мочалова точно такой же флакон с таблетками, какой вручил ему Габс.
— Лекарства пьем? — как бы между прочим, поинтересовался Ларев, беря в руки знакомый флакон.
— Принимаем, Григорий Петрович… — оправдывался Мочалов. — Обычный транквилизатор, врач посоветовал для успокоения…