Чтение онлайн

— Ты чего тут торчишь, Коля? — удивился сосед.

— Дышу, — ответил Гребешков.

— Дышу… — недоверчиво повторил Дорощенко. — Это в такую-то погоду?

Он поежился.

— Слушай, — вдруг сказал Гребешков, — ты своей семейной жизнью доволен?

— Доволен, — растерянно кивнул Дорощенко, — пятеро детей… слава богу…

— Я не о том, — оборвал его Гребешков. — У тебя к жене чувства или так… привычка?

Дорощенко мерз и мучительно соображал, не понимая, чего от него добивается сосед. Гребешков поморщился и махнул рукой:

— Топай, Миша, в дом, а то агрегат застудишь.

Дорощенко исчез, растревоженный странными вопросами, а Гребешков остался один. Постояв несколько минут, он вошел в дом и услышал всхлипывания. Зинаида плакала, уткнув лицо в ладони.

— Ты чего? — спросил Гребешков, чувствуя за собой вину. — Ты это брось, Зинаида…

— Морда твоя бесстыжая, — не поднимая головы, бормотала и всхлипывала жена, — детей бы постеснялся, паразит ты и больше никто.

— Если думаешь, что я на стороне себе завел, — оскорбленно ответил Гребешков, — то ошибаешься…

Зинаида затихла, как бы предлагая мужу продолжать оправдательную речь.

— Я сегодня с одним умным человеком беседовал, — нерешительно произнес Гребешков и, помолчав, добавил: — Профессор… Он мне на многие вещи глаза открыл.

Гребешков, волнуясь, закурил.

— Вот, скажем, Антипка, — он кивнул на кота, дремавшего у печки. Услышав свое имя, кот шевельнул ушами, но глаз открывать не стал. — Он от кошек имеет много удовольствия, а что он смыслит в любви?

Зинаида недоверчиво взглянула на мужа красными от слез глазами.

— Всего разговора я тебе сейчас пересказывать не стану, я и сам еще не все переварил. Как-нибудь в другой раз. Скажу только одно, Зинаида, — много мы с тобой за двадцать лет растеряли. И хорошо бы теперь начать все сначала…

Через полчаса успокоенная Зинаида уже спала, уткнувшись лицом в плечо мужа. А Гребешков еще долго лежал в темноте с открытыми глазами, слушал, как гудит за окном ветер, и думал.

Гаврилов, скромный молодой человек, рано начавший лысеть, служил в отделе коммунального хозяйства. Отдел находился в трехэтажном доме с колоннами, с бесконечными коридорами и высокими потолками. У входа в дом висело множество разноцветных вывесок, и те, кто приходили сюда впервые, подолгу изучали эту мозаику, путаясь в названиях организаций.

Каждое утро вереницы служащих стекались к воронке подъезда, а в конце дня людской поток выливался из массивных, похожих на крепостные ворота, дверей, и здание пустело в одно и то же время.

Отделов было так много, что почти все комнаты пришлось делить на ячейки легкими стенами из прессованных опилок, и здание напоминало улей, в котором с утра до вечера жужжали арифмометры, стучали машинки, звенели телефоны и хлопали двери.

В ячейке, которую занимал отдел коммунального хозяйства, размещались двенадцать столов, стоявших двумя рядами. Ряды разделялись узким проходом, и служащие сидели лицом друг к другу. Гаврилов долго не мог к этому привыкнуть: каждый раз, оторвавшись от бумаг, он сталкивался со строгим взглядом Рубинова, пожилого плановика, сидящего напротив него.

Гаврилова направили в отдел после окончания института. Считалось, что ему повезло: приличная должность, спокойная работа, большой город. Многие из сокурсников завидовали Гаврилову. Поначалу он томился от постоянного сидения, бумажной волокиты, от вида мрачных шкафов, набитых папками. Стойкие запахи пыли, каких-то особых чернил и духов, наполнявшие комнату, были неприятны Гаврилову, и ему постоянно хотелось высунуть голову в форточку.

Долгое время Гаврилова не покидало ощущение, что он по недоразумению очутился в этой узкой и длинной, как пенал, комнате, что рано или поздно за ним придут и предложат настоящее дело. Но уже через год ощущение недоразумения исчезло, и Гаврилову стало казаться, что он с самого рождения связан с отделом коммунального хозяйства.

За четыре года, проведенные в отделе, Гаврилов набрался житейской мудрости и избавился от вузовской нетерпимости. Сейчас он не мог без улыбки вспоминать, как петушился на заре своей трудовой деятельности, горячо и искренне критикуя работу отдела. Он возмущался тогда вслух, был резок в суждениях и предлагал конкретные меры.

Его слушали с шутливым вниманием, словно умненького ребенка, и кивали в знак согласия. Ему никто не возражал, но ничего не изменялось, и Гаврилов недоумевал, словно его удары приходились в пустоту. Лишь однажды инженер Валиулин, задержавшись после работы с Гавриловым, дружески сказал:

— Ну что вы, Саша, так кипятитесь? Смешно, ей-богу. Работаем мы средне. Можно и хуже, можно и лучше. Придет время — будем вкалывать лучше.

Простота этой мысли поразила Гаврилова, он получил первый урок, но не последний. Постепенно он расставался с поспешностью в суждениях, с критическими речами. Он научился слушать, видеть, молчать. Свое мнение он высказывал лишь в тех случаях, когда его спрашивали, при этом он учитывал возможные последствия своего высказывания и потому знал заранее, что нужно говорить. Точно оценив возможности роста, Гаврилов тщательно запрятал честолюбивые желания, демонстрируя пренебрежение к служебной лесенке. Он был достаточно скромен, чтобы скромность его могла быть замечена сослуживцами и по достоинству оценена. Не вступая никогда в споры, он постепенно завоевал право судить и, когда к нему обращались, разрешал противоречия так умно и тонко, что спорящие стороны испытывали удовлетворение от сознания собственной правоты. Если же предмет спора был достаточно скользкий, Гаврилов признавался в своей некомпетентности, зарабатывая на этом лишнее очко как человек, не берущийся судить обо всем на свете. Он никогда не отказывал дать взаймы денег, сам одалживал у коллег очень редко. Он мог бы, вообще, не одалживать, но не хотел прослыть чересчур экономным.

Все это получалось у Гаврилова легко и естественно. Он пользовался уважением, был исполнительным, приятным во всех отношениях сотрудником, и потому никто не удивился его переводу в старшие инженеры.

Для душевного равновесия ему не хватало устроенной личной жизни. В тридцать лет он оставался холостяком. В отделе Гаврилову почти каждый день, напоминали, что годы идут и без настоящей подруги жизнь уныла. Альбина Апраксина, львица с неустроенной судьбой, сидящая через стол от Гаврилова, лениво и громко говорила ему:

— Иди, Сашенька, за меня, мы сделаем образцовую семью.

Гаврилов краснел и делал вид, что занят работой. До 28 лет он не искал «настоящую подругу», считая, что еще не время. В 30 лет он сказал себе «Пора!» и, сформулировав задачу, приступил к ее решению. Будущая жена, считал Гаврилов, должна быть не слишком красивой, но симпатичной, не слишком юной, но не старше 24 лет, не очень умной, но и не глупой, иметь родителей не слишком богатых, но обеспеченных. Он аккуратно выписал на листе места, где можно ожидать встречи с интересной девушкой. Рестораны, кафе, танцплощадки были отвергнуты, поскольку, по убеждению Гаврилова, порядочные девушки туда не ходят. Оставались концертные залы, театры, библиотеки, пляжи. Но, неожиданно для Гаврилова, вопрос о женитьбе решился гораздо проще.