Крымская повесть
Шрифт:
Но об этой картине — особо. Он всю жизнь будет считать ее главной в своем творчестве, хотя позднее были написаны полотна и более техничные, и более сложные по композиции и колориту. На этот раз Владимир решил взять с собой на прогулку Витьку. Присутствие третьего при их встрече поможет уклониться от некоторых прямых вопросов Надежды. Тем более, что Александра теперь вполне можно было оставлять и одного.
Витька, узнав, что они идут вместе, принялся что-то засовывать в карманы.
— Н-да! — произнес Александр, наблюдая за сборами. — Увидала бы сейчас Надежда ваше лицо, навеки возненавидела бы.
— К тому близко.
И вот — Надежда. Стоит у фонарей напротив гостиницы «Франция». В такую неуютную погоду, когда море штормит и ветер не утихает, невольно ищешь света, тепла, чего-то, сотворенного руками человеческими, способного хоть отчасти противостоять стихии.
— Вы уже не рискуете выходить без сопровождающего?
— Я не сопровождающий! — вмешался Витька.
— А кто же ты?
— Я — Витька. Мы с дядей Володей дружим.
— Удобно, — сказала Надежда. — С вами дружат, за вас отвечают на вопросы. Где бы мне найти такого Витьку? Кстати, он к тому же путешественник. Вместе с господином Симоновым по утрам катается в горы.
— Никуда я не катаюсь. Вам показалось. Это были другой господин и другой мальчик.
— Значит, есть второй такой же Витька?
— Второго нет, — заявил Витька. — Я — один. Одинаковых людей не бывает. У всех даже отпечатки пальцев разные. А по утрам никуда я не катаюсь.
Надежда засмеялась:
— Пусть будет по-твоему. Вот уж: не верь глазам своим. Неуютно сегодня в мире. Этот ветер с посвистом и изматывающий душу шум моря… Существует ли на свете что-либо однообразнее, чем этот шум волн, скрежет гальки и кланяющиеся унылому морю кипарисы?
— Я воспринимаю море иначе. Оно ведь каждый день разное. Никогда не повторяется, как не повторяются линии на ладонях людских рук. Витя вам о ладошках все объяснил.
— Покажите-ка свою руку… Нет, нет, сюда, ближе к свету… Действительно, сложна. Куда уж мне! Проводите-ка меня до пансионата. Видно, сегодня у нас ни приятной прогулки, ни свободного разговора не будет. Да заодно предупредите, пока я не забыла сказать об этом, чтобы ваш хозяин, Симонов, поменьше пил, не бил витрин собственного магазина и не грозил задушить флотского офицера Михаила Ставраки. Ставраки теперь в героях. А угрозы по адресу официально признанных Петербургом героев — не лучший способ преуспеть в торговле.
С умыслом ли была сказана эта фраза? Может быть, только для того, чтобы проверить, как отреагирует Владимир на фамилию Ставраки? В то, что Надежду искренне тревожит поведение господина Симонова, верилось с трудом.
— Каждый несет ответственность за свои поступки. Рано или поздно приходится отвечать перед судом людей или же перед судом собственной совести.
— Удобная наивность: Дантес, убивший Пушкина, дожил до глубокой старости. Римский воин, расколовший череп Архимеду, не был даже посажен на гауптвахту. Тогда и гауптвахт-то не существовало…
— Поглядим, — сухо сказал Владимир. — Может быть, кому-нибудь предстоит дожить до событий, кажущимся сегодняшним обывателям неожиданными и невозможными.
— Холодно. Пора в пансионат. Меня ждут там Званцевы — новые постояльцы Зауэра и мои друзья.
Владимир молча наклонил голову: вольному воля.
— До свидания! — прозвучало едва слышно — ветер сорвал с губ Надежды слова и унес их к северу, к горам.
— До свидания!
Фонарь у входа в пансионат раскачивался, плясали тени, внизу гудело море.
— Вот хорошо! — сказал Витька.
— Что «хорошо»?
— Что нас с вами так быстро отпустили домой. Я замерз.
— Почему у тебя оттопырен карман? Опять самопал?
— Время такое! — возразил Витька. — Без самопала теперь нельзя…
Владимир взял Витьку за руку. Рука была теплой.
Любовь и ненависть — они часто соседствуют — вели его. Стоило закрыть глаза — он видел лицо Людмилы, открывал любую из газет — и натыкался на отчеты о процессе над Петром Петровичем Шмидтом и вспоминал странно звучащую фамилию: Ставраки.
Мог ли Владимир в ту пору знать, что через два десятилетия он прочтет опубликованные во всех газетах некогда секретные документы о своеобразной психологической дуэли, которую вели между собой бывшие товарищи по гимназии и по кадетскому корпусу Петр Петрович Шмидт и Михаил Ставраки. Чего больше было в действиях Ставраки — желания любой ценой выслужиться или же личной ненависти к Шмидту, вобравшего в себя многие черты лучшей части русского офицерства, идейного правнука декабристов? Об этом трудно судить. Ставраки был человеком не только скрытным, тупым, гнавшим прочь от себя всяческие эмоции — сострадания к себе подобным, уважение к ним да заодно и к себе самому. Для него существовала лишь единственная реальная ценность — карьера и инстинкт выживания. Повинуясь им, он был готов совершить что угодно.
Существует легенда, будто бы, когда Шмидта вели к месту казни на острове Березань (Ставраки принял участие в последнем акте этой драмы), честолюбивый старший офицер «Терца» преклонил колено и спросил: «Простишь ли ты меня, Петя?» Впрочем, фразу эту передавали по-разному. Утверждали также, что Шмидт будто бы простил Ставраки. Трудно поверить! Не могло такого быть… Петр Петрович Шмидт никогда не раскаивался в своем поступке — центральном в его жизни — в том, что поднял красный флаг над «Очаковым». И никогда никому не смог бы простить смерти сотен своих товарищей и соратников. И на казнь он пошел с ярлыком «неисправимого бунтовщика, который ничего не понял и ни от чего не отрекся». Даже в последние свои часы утверждал, что будущая Россия неизбежно станет социалистической.
И еще достоверно другое. Возмездие все же настигло Михаила Ставраки, пусть и через семнадцать с половиной лет после того, как «Терец» открыл огонь по «Очакову».
В «Приказе по флоту и народному комиссариату по морским делам, № 150, от 16 апреля 1923 года» сказано:
«В дни восстания моряков Черноморского флота, руководимого П. П. Шмидтом, С. Частником и другими, 15 ноября 1905 года канонерская лодка „Терец“, старшим офицером коей был старший лейтенант Ставраки, заняв стратегически выгодную позицию в Южной бухте Севастопольского рейда, после предложения командира „сойти на берег“ всем сочувствующим восстанию морякам, при попытке катера „Пригодный“ выйти из Южной бухты и присоединиться к восставшему флоту, открыла артиллерийский огонь и потопила катер.
Это потопление явилось сигналом для обстрела всех восставших судов Черноморского флота и привело к полному жестокому подавлению восстания. Во время ликвидации этого восстания многие моряки были расстреляны при попытках спастись вплавь, а руководители — Шмидт, Частник и много других — были арестованы и преданы военно-морскому суду.
Приговором Севастопольского военно-морского суда февраля 1906 года П. П. Шмидт, С. П. Частник, А. И. Гладков и Н. Г. Антоненко были приговорены к смертной казни».
В том же приказе подробно изложено участие Ставраки в физической расправе над П. П. Шмидтом и его соратниками:
«Прибыв на место казни и разбив команду на четыре взвода по числу осужденных, Ставраки стал ждать доставки с „Прута“ осужденных.
Одновременно с командой „Терца“ прибыли на остров Березань: взводная команда из наиболее „благонадежных“ частей Очаковского гарнизона, занявшая место позади команды с „Терца“, а также представители прокуратуры, суда, жандармов и командир „Прута“ Радецкий, принявший на себя общее руководство сводным отрядом, часть которого должна была расстрелять осужденных.
По прибытии последних на остров Березань они были привязаны к заранее приготовленным четырем столбам, и на рассвете 6 марта команда „Терца“, расставленная повзводно перед каждым из осужденных, под общей командой Михаила Ставраки, при выкрике Шмидта, его бывшего школьного товарища, „Миша, прикажи своим стрелкам целиться прямо в сердце“, одним залпом из винтовок лишила жизни Петра Петровича Шмидта, Александра Ивановича Гладкова, Сергея Петровича Частника.
Оставшийся в живых, вследствие растерянности стрелков, Никита Григорьевич Антоненко был дострелян выстрелом из револьвера одним из участников казни, следствием не установленным. Будучи произведен через месяц после казни в капитаны 2 ранга, Ставраки свою „верную“ службу продолжал в Черноморском флоте, а в годы империалистической войны занимал должность помощника военного губернатора тыловой базы Мариупольского района, в каковой должности пробыл до февральской революции, а весной 1917 года был назначен адмиралом Колчаком на ответственную должность в его штабе.
В том же 1917 году Ставраки, по распоряжению Центрфлота, был назначен начальником обороны и командиром бранд-вахты, где и оставался служить на разных командных должностях как при английской оккупации, так и при грузинском правительстве меньшевиков…»