Чтение онлайн

— Как ученик учителя, — шуткой на шутку ответил Решетников.

— Не дай бог, чтобы у всех учителей такие настырные ученики были, — засмеялся Ватутин и, склонясь к Решетникову, тихо продолжал: — Игорь Антонович, только вам, как старому сослуживцу… Миллион сомнений. Голова пухнет. Знаю, что все готово, сделано, что было возможно. Но если бы я один, сам все делал. А тут же десятки тысяч людей, и каждый не просто учетная единица, а человек, стоящий на определенном месте, которое в ходе борьбы не должно быть пусто. Вот влить бы в каждого мою уверенность, что противник будет разбит, и я бы суток двое, а то и больше спал без просыпу. Только об этом в Генштаб ни-ни!.. — шутливо погрозил он пальцем. — А то скажут: «Ишь, Ватутин рассиропился!» Это, кажется, ваш Бочаров? — показал Ватутин на выскочивший из переулка вездеход.

— Он, — ответил Решетников, — на строительство ветки ездил.

— Это очень интересно. Попросите его сюда.

Решетников махнул рукой Бочарову, но тот, видимо, не заметил, и вездеход продолжал катить по улице.

— Ах, какой невнимательный! — нетерпеливо проговорил Ватутин и сам решительно замахал рукой.

Теперь Бочаров увидел и Ватутина и Решетникова. Вездеход резко повернул и с разбегу остановился.

— Ну что, как там, на строительстве? — еще не дав выйти из машины Бочарову, торопливо спросил Ватутин.

— Удивительные дела, товарищ командующий! — взволнованно заговорил Бочаров.

— Работы идут по всей трассе? — перебил его Ватутин.

— По всей. От самого Оскола и до Ржавы, — ответил Бочаров и, вновь вспомнив все, что видел, сбился с делового тона и продолжал уже по-прежнему взволнованно и горячо: — Женщины, старики, подростки, а работают, как самые сильные мужчины. Дневная норма — три с половиной кубометра земли выбросить, а выполняют по шесть, по семь кубов. И все горят только одним: скорее, скорее сделать дорогу.

— Люди, наши люди! — напряженно слушая Бочарова, вполголоса проговорил Ватутин.

— Вчера по всей трассе митинги прокатились. Стихийные, никто не организовывал. В один голос все требуют: сократить сроки строительства и дорогу пустить на месяц раньше.

— На месяц раньше? — с удивлением и радостью переспросил Ватутин.

— Так точно! Пустить поезда не 15 августа, а 15 июля.

— Но это реально? — тревожно спросил Ватутин.

— Мы с руководством строительства все подсчитывали. Если не на месяц, то дней на двадцать можно сократить срок. С земляными работами люди справятся. Главное — материалы. Рельсы, шпалы, костыли.

— Так, так. 15 июля, — в раздумье повторил Ватутин. — 15 июля… Это же превосходно! — воскликнул он. — А с материалами мы нажмем. Бросим саперов снимать рельсы с бездействующих линий, готовить шпалы. Да, да! 15 июля!

— Товарищ командующий, — выждав, когда смолк Ватутин, продолжал Бочаров, — с питанием плоховато. Люди на десятки километров оторвались от своих домов. Питаются всухомятку, чем придется. Хорошо бы несколько кухонь походных подбросить.

— Сейчас же прикажу. Кухни, продукты, поваров своих — все бросим. Это же великое дело! Вот молодцы, вот герои! Да как же нам-то воевать спустя рукава? — разгоревшимися глазами глядя то на Бочарова, то на Решетникова, взволнованно сказал Ватутин. — Женщины, подростки, старики душу свою вкладывают… Да если мы не остановим противника, дадим ему хоть на шаг продвинуться… Это же не просто позор, а предательство, измена своему народу!

Невысокий, плотный, с взволнованным лицом, он был совсем не похож на того строгого, сурового Ватутина, каким знал его Решетников. Видимо, все, что скопилось у него в эти напряженные недели подготовки обороны, выплеснулось сейчас, заставив его говорить совсем не так, как он говорил обычно.

— И мы выдержим! — жестко, с яростью в голосе продолжал Ватутин. — Выстоим и раскромсаем их вчистую, наголову разгромим! Конечно, трудно будет, — приглушенно вздохнул он, — возможно, невыносимо трудно, но все нужно преодолеть и устоять. Эх, еще бы недели две, хоть недельку, и тогда… Но едва ли дадут они нам эту неделю. Вот-вот начнется. Но все равно ничего у них не выйдет. Ничего!

Решетников ловил каждое слово, каждый взгляд Ватутина, и его недавние сомнения таяли, словно дым под порывами буйного ветра. Только вернувшись к себе и взглянув на карту, на расчеты сил противника, он полным тревоги голосом задумчиво проговорил:

— А наступать-то на Курск будет миллионная армия!..

Утром 2 июля командующие Воронежским и Центральным фронтами получили шифрованную телеграмму Ставки Верховного Главнокомандования:

«Решительное наступление противника на Курск может начаться в период между третьим и шестым июля. Все войска немедленно привести в полную боевую готовность».

* * *

Тревожна и томительна на позициях советских войск под Курском была ночь на 4 июля — вторая ночь ожидания начала вражеского наступления. После захода солнца прошла, казалось, вечность, а ночной сумрак, несмотря на угасавшую с востока россыпь звезд, все еще упорно держался, сгущаясь в вышине и переходя в сплошную тьму на западе. Нерушимая тишина сковала все сплошь изрытое, густо заполненное людьми и техникой огромное пространство Курского выступа. Даже неизбежные спутники ночи — осветительные ракеты — и те не тревожили грозную тишину и сжимающий сердце предрассветный мрак.

В темном, напоенном свежим запахом сосны пулеметном дзоте с узкими проемами трех бойниц было душно, и разморенные ожиданием и бессонницей Гаркуша, Ашот и Алеша выбрались в ход сообщения. У пулемета остался сам сержант Чалый.

Все трое, лежа на отдававшей сыростью земле, молчали. Даже неугомонный Гаркуша, балагуривший всю первую половину ночи, притих.

Алеша Тамаев то засыпал на мгновение, то встряхивал головой, отгоняя сонливость, и опять, не в силах преодолеть дремоту, забывался. Он не помнил, сколько продолжалось такое полусонное состояние, и очнулся окончательно от мягкого, ласкающего света, властно заполнившего сырую траншею.

«Спокойно, тихо, значит немцы не перешли в наступление», — подумал он и так обрадовался этой мысли, что сонливая расслабленность мгновенно исчезла и все тело, словно под действием наплывавшего света, налилось свежей бодростью. Полежав еще немного, Алеша отбросил шинель, поднялся и пошел в дзот.

— Что не спишь? — мягко спросил его сержант Чалый.

— Утро уж больно хорошее, — ответил Алеша, вставая у правой амбразуры.

— Да, утро на редкость, — согласился Чалый. — Смотри, туман-то стелется, как бархатный, так и хочется рукой потрогать.

В узкий просвет бойницы открывалось изученное до мелочей обширное поле с грядой высоток, занятых нашим боевым охранением, и отлогими, уходящими куда-то к Белгороду холмами, на которых в бивших снизу лучах молодого солнца черными змеями петлялись траншеи противника. Обычно отсюда, где находился пулеметный дзот, было хорошо видно наше боевое охранение и смутно темнели вражеские позиции. Сейчас же, наоборот, низкие волны белесого тумана затопили наши окопы и траншеи, а яркий свет солнца словно специально напоказ оголил черные траншеи, перепутанную паутину проволочных заграждений перед ними, уходящие за холмы изломанные нити ходов сообщения и округлые пятна воронок от взрывов снарядов и мин.