Курский перевал
Шрифт:
— Словно вымерло все, — видимо, как и Алеша, с любопытством рассматривая вражеское расположение, проговорил Чалый. — То палили день и ночь, как осатанелые, а то четверо суток и не шевелятся. Хитрят фрицы, явно в заблуждение вводят. Но ничего не выйдет, — погрозил он кулаком. — Пусть сунутся! А в общем-то, — внезапно оборвав дружеский разговор, сердито закончил Чалый, — идите отдыхать. Через два часа на дежурство к пулемету.
Алеша послушно ушел в ход сообщения и прилег рядом с безмятежно спавшими Гаркушей и Ашотом.
Утро разгоралось все ослепительнее и ярче. Неуловимо исчезала ночная сырость, и землю окутывало нежное тепло. Вокруг по-прежнему царил нерушимый покой. Алеша закрыл глаза и до самого завтрака спокойно проспал. Потом, сменив Ашота, два часа продежурил у пулемета и снова ушел отдыхать. А вокруг все так же сияло жаркое, слепящее солнце, нежилась знойная тишина, беззаботно синело высветленное бездонное небо. Только после обеда редкими островками поплыли крохотные облачка, бросая жидкие тени на разморенную землю.
В три часа дня Алеша снова заступил на дежурство. Вокруг все так же властно царило немое безлюдье.
— Привет земляку! — услышал он веселый голос Саши Василькова. — Как дежурится, Алеша? Что там фрицы, не шевелятся?
— Как сквозь землю провалились: и не слышно и не видно, — радуясь приходу Василькова, ответил Алеша. — А ты что, к нам или еще куда?
— Туда, в боевое охранение, — смахнув каску с головы, взъерошил белесые вихры Васильков, — в дзот, к нашим хлопцам из первого взвода. Махорка, говорят, у них вышла и газеты принести позабыли. А ты как? Как настроение?
— На «пять» с плюсом, — в тон веселому голосу комсорга сказал Алеша. — Вздремнули, подзакусили, и теперь хоть что!
— Правильно! Главное — носов не вешать и нюни не распускать. Ну, пока, вечером забегу.
Алеша всмотрелся в крохотный холмик, едва приметно желтевший почти перед самым проволочным заграждением противника. Там скрывался дзот пулеметного расчета первого взвода, куда ушел Саша Васильков. Тени от облаков то закрывали холмик, и тогда он сливался с такой же выгоревшей до желтизны равниной вокруг, то открывали, выдавая спрятанный там дзот.
«Неужели знают немцы, что там стоит наш пулемет? — тревожно подумал Алеша. — Он же совсем близко от них, всего каких-нибудь сотни две метров».
Разморенную жарой тишь прорезал какой-то совсем неясный и смутный звук, совершенно чуждый привольному безмолвию и белесым облакам, так мирно и неуловимо плывшим по знойному небу. Насторожась, Алеша прислушался и через секунду не слухом и не сознанием, а всем, что скопилось в нем за эти двое тревожных суток, совершенно отчетливо и ясно понял: идут немецкие самолеты.
— Воздух! — прокричал кто-то совсем рядом, и этот полный беспокойства возглас в разных местах тут же повторили несколько голосов.
Самолеты еще не показались, но было слышно, что идут не один, не два и не пяток, а множество самолетов. И это, несомненно, была не какая-нибудь разведка или очередной беспокоящий налет, а начало большого наступления.
— Расчет, в укрытие! — звонко прокричал Чалый и, вбежав в дзот, сердито кинул Алеше: — В блиндаж!
— Так я же дежурный, товарищ сержант, — заговорил было Алеша, но Чалый метнул на него такой взгляд, что Алеша пулей выскочил в ход сообщения. Он хотел сразу же нырнуть в блиндаж, но любопытство пересилило, и он, став в углу траншеи, всмотрелся в помутневшее небо. В разных местах резко и отрывисто застучали зенитки, и тут же из-за обширного с холодной синевой облака выплыла первая стая бомбардировщиков. Их было не менее тридцати, а из-за облака доносился гул еще множества моторов. Такого большого количества бомбардировщиков Алеше еще не приходилось видеть.
— Сбит! — вскрикнул он, увидев, как шедший впереди бомбардировщик накренился, повернул в сторону и резко пошел вниз. Когда за ним, так же ревя моторами и валясь набок, ринулись и другие бомбардировщики, Алеша замер и на мгновение закрыл глаза. Это было излюбленное фашистами выстраивание в круг перед заходом в атаку.
Зенитки били все ожесточеннее и чаще. Широкую полосу неба испятнали белесые шапки взрывов. Один самолет вывалился из круга и густо задымил. Вспыхнули и косо пошли к земле еще два бомбардировщика, потом еще один, но остальные, словно связанные невидимыми нитями, один за другим с оглушающим ревом ныряли к земле. Темными каплями, неуловимо разрастаясь в размерах, полетели вниз бомбы. Разом вздрогнула, сотряслась земля. Там, где располагалось наше боевое охранение, огненно-черным разливом полыхали взрывы.
Еще ревели и взвывали бомбардировщики, а вой и грохот бомб прорезали новые резкие и частые взрывы.
Гаркуша первым из всего расчета устремился к просвету амбразуры. Впереди по-прежнему взрывы кромсали землю, но дыма и пыли стало меньше, и в грязном сумраке вновь открылись позиции нашего боевого охранения. Всего-навсего за какие-то десять минут они стали неузнаваемы. Вся неширокая полоса самой ближней от противника земли, где совсем недавно весело зеленела ревниво оберегаемая солдатами молодая травка, была теперь сплошь черной.
Глядя на эту избитую и развороченную взрывами полоску земли, пулеметчики молчали. Среди поредевших взрывов снарядов и мин теперь уже отчетливо различался гул танковых моторов, перемешанный с лязгом гусениц и треском автоматной и пулеметной стрельбы. Подобно самой крутой штормовой волне на море, нарастая и тяжело переливаясь, шум этот неудержимо надвигался, густел, грозя накрыть и смести все, что окажется на его пути.
— Эх! — не выдержал Гаркуша. — И прет же адская сила!
Чалый искоса взглянул на него и, ничего не сказав, обнял сгорбленные плечи неотрывно смотревшего в амбразуру Ашота.
— Вот они! — воскликнул Алеша, увидев, как из лощины вынырнули вначале темные купола башен, а через мгновение валко и грузно выползли и сами танки, тянувшие хвосты пыли. За ними врассыпную бежали пехотинцы. Весь сжавшись и похолодев от вида этой лавины машин и людей, Алеша продолжал отыскивать тот самый желтоватый бугорок, куда ушел Васильков, и никак не мог найти его. Видно, что с дзотом и с теми, кто укрывался в нем, все кончено. Эта мысль была так мучительна, что Алеша громко прошептал:
— Эх, Саша, Саша!
— Напоролись! — свистяще прошептал Чалый и, гордо показывая рукой в амбразуру, воскликнул: — Молодцы саперы! Первые фрицев угостили. Видал, видал, крутятся! — уже во весь голос кричал он. — Славно миночки сработали!
Наткнувшись на минные поля, фашистские танки замедлили ход, остановились, потом, неуклюже переваливаясь и отстреливаясь, поползли назад. На минном поле остались четыре недвижно застывшие машины и семь огромных, истекающих жирным дымом костров. С отходом танков, словно провалясь сквозь землю, исчезла и пехота. В помутневшем небе вновь нудно завыли фашистские бомбардировщики, и на истерзанную взрывами полосу боевого охранения вновь посыпались бомбы. С еще большим ожесточением била и артиллерия. Даже в километре от позиций боевого охранения, куда обрушился весь шквал вражеского огня, дзот расчета Чалого дрожал и скрипел бревнами. Пулеметчики угрюмо смотрели на то, что творилось впереди.