Чтение онлайн

Слушая Ватутина, Хрущев по-прежнему продолжал водить карандашом вокруг прохоровской равнины и по гряде высот в сторону Курска.

— Точно, Никита Сергеевич, — глядя на движение карандаша Хрущева, сказал Ватутин. — Удар на Прохоровку и поворот в сторону Курска.

— И ложные, демонстративные атаки на прежних направлениях, — добавил Хрущев.

— Безусловно, — подтвердил Ватутин, — и даже настойчивые, яростные атаки. Ну что ж, — закрыв глаза и помолчав, продолжал Ватутин, — подготовим встречу под Прохоровкой, дождемся его наступления, помотаем сутки обороной, а затем нанесем контрудар.

— И решительный, на полное уничтожение! — воскликнул Хрущев. — Песенку свою он спел, и пора сцену оставить.

— Я думаю подтянуть к Прохоровке гвардейские армии — 5-ю общевойсковую и 5-ю танковую, — сказал Ватутин. — Ротмистрова [4] и Жадова [5] я уже вызвал, через час они будут здесь.

— Да, это надежные силы для контрудара, — согласился Хрущев и спросил: — А что перед Орловским плацдармом? Есть новости?

— Сведения у нас самые общие, — потупясь, ответил Савельев, — ударные группировки и Западного и Брянского фронтов к наступлению готовы…

Хрущев повернулся к Бочарову.

— А не могли бы вы слетать, Андрей Николаевич, а?

— С удовольствием, Никита Сергеевич, — горячо отозвался Бочаров, — это и важно и очень интересно.

— И нужно вникнуть, товарищ Бочаров, — заговорил Ватутин, — в каждую деталь того, что они делают. За три месяца подготовки наступления у них накопился огромный опыт.

— Все сделаю, товарищ командующий, — заверил Бочаров.

— Берите самолет — и в путь, — сказал Ватутин и, повернувшись к Хрущеву, с веселой усмешкой продолжал: — Не выдержал я и проскочил на стройку железной дороги.

— И как? — нетерпеливо спросил Хрущев.

— Еще пять-шесть дней — и двинутся поезда.

— И это как раз вовремя, — сказал Хрущев. — Оборона кончается, и пора вперед, на Украину.

— Но еще несколько деньков повозиться придется, — проговорил Ватутин, опять глядя на прохоровскую равнину. — Видимо, Прохоровка будет финишем.

— И нашим стартом! — воскликнул Хрущев.

Под вечер 10 июля генерал Федотов получил приказ передать часть полосы обороны дивизии мотострелковой бригаде и, сосредоточив все свои силы на оставшемся участке, не допустить прорыва противника к Прохоровке. Прочитав приказ, он облегченно вздохнул. Произошло именно то, о чем думал он с самого утра. За шесть суток непрерывных боев части дивизии так ослабли, что в двух полках стрелковые подразделения пришлось свести в один батальон. И только полк Поветкина, получивший пополнение сразу же после выхода из окружения, имел два батальона, да и те по численности немного превышали нормальную роту. Не лучше было и с артиллерией. Выдержать бешеный натиск противника такими силами в прежней полосе обороны дивизии было просто физически невозможно. Теперь же положение менялось. Высшее командование, словно угадав мысли Федотова, облегчило его положение.

Бесконечно длинный, прокаленный немилосердно палившим солнцем июльский день клонился к вечеру, но изнурительная духота не спадала, еще сильнее размеряя и так истомленных людей.

«Ну хоть бы на минутку брызнул дождь!» — расстегивая мокрый ворот кителя, подумал Федотов. И вскоре, словно отвечая его мольбе, по бледно-розовому небу потянулись явно дождевые облака.

«Что же еще загадать? — шутливо подумал Федотов. — Может, время наступило особенное — что захочешь, то и сбудется».

— Ну, хоть бы полк противотанковый на усиление да минеров, пусть две или даже одну роту, — вздохнув, вполголоса проговорил он. И опять мольба его еще засветло исполнилась. Прямо из фронтового резерва в распоряжение Федотова прибыл не полк, а целая противотанковая артиллерийская бригада, еще свеженькая, только что вернувшаяся с формирования, а вслед за ней командующий армией прислал минно-заградительный инженерный батальон.

Едва успел Федотов поставить задачи артиллеристам и саперам, как позади его наблюдательного пункта зашумел мотор тяжелого автомобиля и минуты через две в окоп ввалился громадный человечище в авиационном шлеме.

— Разрешите, товарищ генерал, — гулко пробасил он и, не ожидая ответа Федотова, представился: — Полковник Столбов, заместитель командира авиационного корпуса. Прибыл по приказу командующего воздушной армией для авиационного обеспечения вашей дивизии.

— Очень рад, очень рад, — снизу вверх глядя на авиатора, долго тряс его руку Федотов, — располагайтесь, пожалуйста, присаживайтесь. Может, чайку хотите, мне только что принесли, поостыл, правда, но вкусный.

— Спасибо, — прогудел полковник, — чаем особенно не увлекаюсь, больше предпочитаю водичку ключевую да посущественнее что-нибудь, вроде порционной белоголовки или коньячку хотя бы моих звездочек, что на погонах.

— Последнего нет, а порционная всегда найдется, — совершенно серьезно ответил необычайно раздобревший Федотов.

— Спасибо, спасибо. В жару не переношу, только при холоде употребляю. Мне, товарищ генерал, свою машину с радиостанцией поставить надо, чтобы и с вами рядом быть и авиацией управлять.

— Эх, черт возьми, — сожалеюще проговорил Федотов, — местность-то здесь неподходящая: равнина как стол — ни овражка, ни балочки!

— Ничего, — добродушно успокоил авиатор. — В приволжских степях не слаще было. Мне бы в помощь радистам саперов с десяток или на крайность пехотинцев. Одним словом, руки рабочие с большими лопатами. К утру так зароем мою халабуду, только антенна будет торчать.

«Просто невозможно счастливый вечер сегодня, — подумал Федотов, — одна радость за другой! Но каким-то утро будет? Контрудар только двенадцатого, а завтра одиннадцатое. Нужно целые сутки продержаться».

— Только бы облачность рассеялась, — говорил авиатор, — тогда можете быть спокойны. Штурмовики наши задавят вражеские танки и пехоту, бомбардировщики скуют артиллерию и резервы, истребители, уж будьте уверены, и до переднего края «юнкерсов» не допустят. Представьте только — две воздушные армии, да еще какие!

Но в середине ночи на юге потемнело и фосфорически блеснули первые молнии. Тяжелый, не отстоявшийся после знойного дня воздух повлажнел, и сразу повеяло блаженной прохладой.

Сизо-черная туча, рассекаемая молниями, надвигалась все ближе и ближе. Один за другим пронеслись порывы свежего, ласкающего воздуха, потом вихрем взметнулась удушливая пыль, и среди раскатов грома хлынул ливень. Авиатор завернулся в плащ-палатку, скорчился в углу окопа; Федотов же, прикрыв лишь спину и плечи, без фуражки стоял во весь рост, забыв обо всем и чувствуя только давно не испытываемое блаженство. Крупные капли стучали по плечам, мягко, словно ласкаясь, били по голове, стекали по лицу и шее, освежающими струйками вползали на грудь и спину.

Ливень вскоре с шумом откатился на север, и вновь на свежем небе заискрились звезды. Впереди, где рассыпались окопы стрелковых подразделений, глухо застучал пулемет и одна за другой взметнулись осветительные ракеты.

В напряженной работе Федотов не заметил, как пролетела ночь. Еще раз по телефону поговорив с командирами частей, Федотов вышел из землянки.

Розовые отсветы огромным веером охватили всю восточную половину неба. Справа, на западе, густая белая гряда волнистого тумана обозначила извилистую долину реки Псел. Далеко слева, на фоне полыхавшего неба едва уловимо обозначались посадки вдоль железной дороги между станциями Беленихино и Прохоровка. От гряды тумана и до посадок пласталась обширная, словно проутюженная равнина, темнея всего лишь двумя населенными пунктами — совхозом «Комсомолец», позавчера захваченным противником, и совхозом «Октябрьский», отстоявшим километрах в трех от нашего переднего края. Частицу этой равнины занимали стоявшие рядом три полка, а вернее — четыре неполных батальона дивизии Федотова. Им на подступах к Прохоровке нужно было удерживать всего лишь около трех километров фронта. Но Федотов предчувствовал, что эти три километра удерживать будет намного труднее, чем те восемь километров, что занимала дивизия до 4 июля. Он пытался объяснить себе, чем вызвано это предчувствие, и не мог. С точки зрения арифметических подсчетов оборона его дивизии была значительно прочнее, чем тогда, до 4 июля. Больше был он уверен и в своих людях, выдержавших целую неделю столь ожесточенных боев. Ничего особенно примечательного не было и в противнике. Как и тогда, Федотов точно не знал и не мог знать, сколько танков и пехоты бросятся в атаку и когда начнется эта атака. Но тогда у него отчетливо рисовались возможные варианты действий противника и так же отчетливо складывались все наиболее лучшие и целесообразные варианты ответных действий. Теперь же, сколько он ни раздумывал, не складывалось даже приблизительного представления, что и как будет происходить после начала вражеского наступления. Он пытался успокоить себя тем, что в ходе боев и сражений никогда нельзя точно предугадать, что будет: основные решения принимаются не по заранее обдуманным вариантам, а по той конкретной обстановке, которую создадут развернувшиеся события. Это он знал хорошо и этому учил своих подчиненных. Но успокоения не приходило.

Из машины радиостанции поспешно вышел Столбов и, показывая рукой в сторону железной дороги, встревоженно сказал:

— Слышите, гудит канонада? Это восточнее Белгорода противник начал наступление.

— Товарищ генерал, по линии передают «воздух»! — выкрикнул из окопа телефонист.

— Вот и у нас начинается, — совсем спокойно проговорил авиатор. — Разрешите, товарищ генерал, выносной телефон в вашем окопе поставить, отсюда буду управлять авиацией.

Федотов не любил многолюдья на своем НП, но представитель авиации был в этот день особенно необходим, и он разрешил Столбову занять часть своего окопа.