Лабиринт верности
Шрифт:
— Прошу вас маэстро сдавайте, а я покамест развлеку вас беседой, если господин мэр не против.
Не против. Что ж чудесно. О! Похоже, мне сегодня благоволит Единый. Так вот, о чем я.
Ах. Да. Что мы видим вокруг нас, господа.
Да-да, я согласен капитан, великое множество всего. Ну, нужно же смотреть в корень. Не воспринимайте слова старика в рясе столь буквально.
А видим мы богатство, богатство и благополучие. На пашнях колосится зерно, реки полны рыбы, ремесла, благодаря стремительности прогресса, на подъеме, заморская торговля процветает. Золотой век, не иначе.
Эх. Опять вы меня обошли, сеньор мэр. Стыдно мне. Но вам еще стыднее должно быть забирать последнее у бедного старика. А вот мои виллы за городом — это дело вас, сеньор капитан, не касающееся.
Так вот. Мы живем в золотой век: казна полна, флот могуч, Торговые компании приносят миллионные доходы, так чего, спрашивается, этот старикан в рясе с круглым дукатом на груди бухтит. Ведь все же замечательно.
Так, да не так. Посмотрев вокруг, мы можем узреть признаки разложения. Едва заметные. Наметки темных пятен, которые, не будучи замеченными, выльются в великие бедствия. Не сейчас, лет через сто пятьдесят.
Нет. Я не собираюсь жить так долго. О! Благослови меня Единый Золотой! Стрейт! Чудно. Ах, этот сладостный звон. Впрочем, я продолжаю. Так вот. Подозреваю я, что в той же неге купалась когда-то Империя Имирас [47] , где она теперь? Ну, обломки ее проклятой столицы вы можете и сейчас увидеть к югу от Наполи. Издалека, там все еще опасно — дракийцы наложили много проклятий и оставили стражу.
Всему и всегда приходит конец, в том числе и заморским деньгам. Наше общество не лишено пороков. Просто достаток и довольствие сглаживает их.
Вот, к примеру — кто бросился в колонии, кто каждый год уводит туда корабли, и возвращается с огромными богатствами. Правильно, самые смелые и удачливые. Предприимчивые и находчивые. Такие же люди покидают Ригельвандо, навсегда поселяясь под солнцем Экватора в колониях.
И что это значит. Правильно. Это значит, что здесь остаются менее смелые, более мягкие, и не столь предприимчивые. Ну, я конечно не о нас, господа! Эх. Опять шиперки.
Я говорю о поколении молодом, о том поколении, которое через полвека займет места стариков, займет места в Ригельсберме, воссядет на креслах директоров торговых компаний и на почетных местах глав гильдий. Воссядут на них, и начнут допускать ошибки, проиграют войну, прогадят торговый контракт, сдадут позиции в дипломатии.
И самое главное господа. Хм. Чую, мне повезет. Они совершенно не заметят, как центр силы сместится в колонии. Там воссядут люди опытные, умудренные, иронично взирающие на бездарей, оставшихся дома. Ах, не надо о патриотизме, о чувстве долга, об осознании величия государства.
Мы нация купцов! Чему мы учим молодежь — работая на себя, ты работаешь на благо государства, упорным трудом ты возвышаешься над прочими, лень и беспорядок противны природе твоего народа. Находясь на своем месте, будь ты крестьянин, рудокоп или патриций — старайся возвыситься над прочими, ибо в соперничестве рождается успех, для тебя и для всех.
И что же? Именно на основе этих мнений, если не через пятьдесят лет, то уже через семьдесят, те, кто остался там, за морем, увидят, что они во всем превосходят тех, что остались здесь. Увидят, что в честной и конкурентной борьбе они побеждают, а значит, захотят больше власти, больше сил, и больше свободы. Но дадут ли им потомки слабых и ленных свободу?
Решительно нет. Похоже, я снова выиграл. Они упрутся рогами, будут давить на традиции и вспоминать издревле заведенные порядки, они будут требовать от заморских колоний повиновения и исполнения новых и новых глупых, слабых решений.
Итог. Вполне очевиден. Ах. Единый, почему ты оставил меня. Пас.
На протяжении многих лет нами владела одна мечта — мечта прогресса, прогресса и развития. Мы — люди из разных городов, с разными культурой и традициями, масса смелых индивидуальностей, — объединились в республику. Объединились для того, чтобы защитить себя от волков и львов, что сидят на границах наших, объединились, чтобы торговать, объединились, чтобы двигаться к новым свершеньям. Расширять горизонты.
И мы расширяли их, сначала установили внутренний рынок, когда большие и более успешные города подавляли и подминали под себя малые, когда в итоге оставались только самые сильные и способные конкурировать. Они установили баланс между собой, оставили слабых и ленных в ущемленном положении террафермы. И двинулись дальше. Мы воевали за внешние рынки, и увидели, что наши враги сильны и не уступают. И мы оставили их, ибо являясь сильным, они были не столь прозорливы и расторопны.
Сидр, яблочный! Самое время. И мы нашли новый путь — рынки Пояса Свободы, и вновь мы превзошли прочих, установили господство и насытили свои банки и сокровищницы золотом, а ярмарки товарами.
Мы оставили позади так же глупых и излишне традиционных. Предприимчивые фермеры очень скоро уничтожили крестьянские общины. А мануфактурщики потеснили цеха ручного труда. На смену слабым товариществам пришли твердые и крепки гильдии, которых потом потеснили деспотичные олигархи, собравшие в свои руки нити управления огромными личными состояниями.
Эх. Пара. А вам, сеньор капитан, сегодня везет. Мы всегда на острие борьбы — на острие бега вперед — будь то развитие науки или борьба внутренняя, когда на смену традиции приходят рациональные изменения, и в этом наша суть.
Наши Гильдии и Цеха — это же яркий пример атавизма. Неповоротливые, сохраняющие в тайне свои открытия, традиционные и общинные, но они накопили огромный опыт участия в управлении и конкурентной борьбы. И потому юные неоперившиеся олигархи, использующие все общественные и научные достижения современности, с таким трудом могут конкурировать с наработанным веками опытом коварства и круговой поруки. Но могут! И так происходило всегда.
Сидр был отменным, мэр! Теперь чего-нибудь перекусить бы. Так было всегда — мы боролись с собой, всегда старое с новым, и мы боролись с миром, расширяя свои горизонты и оставляя позади ненужное, ставшее рудиментом. Без сожаления.
И что же будет теперь, когда паруса наших судов достигли мест, где до капитанов уже не долетают чудные напевы гондольеров Силенции? Где для них потускнел блеск фамильных клинков на стенах парадных залов бастионов Наполи, и корабли с заокеанских верфей уже превосходят парусники из шумного Скелоне.
Очень скоро, утратив за дальностью расстояний память о том, что мы одна страна, и здесь их вечные корни, затерянные среди могил предков и пышных садов, где гуляли их матери.
Две пары. Ух. А удача была столь возможна. Они — умные, смелые, предприимчивые, но лишенные духа родины, воспитанные иначе, за пределами всех сил и слабостей нашей великой культуры. Они оставят нас за кормой своих галеонов.
Догнивать среди виноградников и апельсиновых садов, среди осыпающихся руин их древней, забытой родины.
Все. Я закончил. Пожалуй, пойду домой. Сам себе испортил настроение. Я ведь и вправду не понимаю, сеньоры. Как избежать этого грустного, тревожащего и кажущегося таким реальным завершения нашего Золотого Века?
47
Государство Южного Архипелага, существовавшее за тысячу лет до Основания Алмарской Империи. Оно охватывало более половины Гольвадии и обладало многочисленными колониями на Экваториальном Архипелаге. Империя славилась своими стальными легионами, высокой культурой и непомерным аппетитом к территориальным прирощениям. Закат Империи начался после военного конфликта с дракийцами, в ходе которого была уничтожена ее столица.
Аделаида де Тиш, как и многие женщины, любила комфорт, однако в той же степени она ценила уединение. А потому, когда маркизу де Шаронье не требовалось помощи от придворной магессы, они жила в «Башне» — шутки ради столь «традиционно» называемом поместье в лесу, несколькими милями южнее усадьбы маркиза.
И вот, поздним дождливым утром в начале последнего месяца года — фиратонакреша, строгое здание «Башни», исполненное из серого гранита и белого камня, было подвергнуто фактически штурму со стороны компании молодых аристократов. В охотничьей одежде, на взмыленных лошадях, они гурьбой ввалились во внутренний двор поместья, варварски топча кусты мирта, и небольшие декоративные деревца, располагавшиеся там…
— Нет, сударь, как можно, госпожа не принимает без представления, и сей час… — Услышала Аделаида взволнованный голос своего дворецкого Жако, готового, похоже, впасть в истерику.
— Я сам о себе доложу, шел прочь, скотина! — Перебил лакея громкий, взволнованный баритон, — И представлюсь сам!
В следующий момент двери рабочего кабинета распахнулись, свалив два стоявших слишком близко, но к счастью не горевших канделябра в виде тощих бронзовых мартышек, в помещение влетел высокий мужчина в охотничьем камзоле с размещенными на нем знаками отличия одного из столичных полков. Пачкая отличный хмааларский ковер стекавшей на пол дождевой водой, мужчина сделал пару шагов в комнату и громогласно возвестил:
— Позвольте отрекомендоваться: шевалье Антуан де Рано, коронный лейтенант Алого Люзецийского Его Величества драгунского полка! — Он браво щелкнул ботфортами и дерзко взглянул на прекрасную женщину в зеленом платье, сидевшую над книгой у небольшого письменного стола, инкрустированного слоновой костью.
Последовала минута немой тишины, прерываемой периодически скулежем дворецкого, не смевшего осадить смутьяна, вооруженного окровавленной саблей и двумя, издававшими запах пороха, недавно использованными пистолями. Аделаида молча дочитывала страницу из «Чародейской Трансформации» барона Эдуарда де Тиссолме. Грациозным движением руки, белизне которой могла бы позавидовать слоновая кость стола, взяла закладку из серебра с пером василиска, положила ее в книгу, после чего зловеще резко захлопнула том и медленно, с достоинством повернув голову к незваному гостю, поправив округлые очки для чтения, она поинтересовалась, изогнув тонкую изящную бровь:
— Что это болтается у вас на поясе, шевалье?
— Это?! — Радостно возопил драгун, — Это мой вам подарок, — Он отцепил от пояса свой трофей, приблизился к креслу магессы и, встав на одно колено, выложил на шерсть ковра чешуйчатую голову. Существо с оскаленной в предсмертной агонии пастью, все еще сочилось густой черной кровью из обрубка шипастой шеи, — Голова чащобного змея, убитого мною не более получаса назад, в честной схватке в лесу неподалеку отсюда.
— И чем я обязана проявлению столь зловонного внимания, — Холодно, но с какой-то особенной смешинкой в голосе поинтересовалась де Тиш.
— Мадмуазель де Тиш, — Помпезно начал лейтенант, — Сей акт героизма, посвященный вашей несравненной особе, был мною предпринят исключительно ради демонстрации всей серьезности моих намерений! Увидев вас на балу у маркиза, на прошлой неделе, я, признаться, был поражен вашей красотой и обаянием! Столь поражен, что даже не сразу нашел силы в себе потревожить вас! И после длительных раздумий я решил доказать свои чувства делами а не словами! — Он пнул голову лесного хищного ящера мыском ботинка чуть ближе к магессе.
— Что ж, месье де Рано, вы звучите весьма искренне, — Задумчиво произнесла Аделаида, — Я тоже предпочитаю дела словам, — И добавила, голосом полным лукавства, дарующим надежду, — Не желаете ли вина, отдохнуть, обсушиться, все же свершенный подвиг требует достойной награды…
Аделаида де Тиш была придворной магессой и аристократкой, с детства она не знала нужды, но лишений претерпела немало. Тяжелую стезю магического ученичества для нее избрали родители, и это был последний раз, когда кто-то что-то решал за Адель. Годы постижения магического искусства в Юзаце, где располагались лучшие учебные заведения такого рода в Шваркарасе, запомнились магессе, как самые тяжелые и в то же время самые волнительные в жизни. Первая плотская связь в тринадцать, первая клиническая смерть в шесть. Обучение магии не было легким делом. Постоянная борьба за постижение искусства давалась дорогой ценой, маги быстро взрослели. Раньше простых смертных учились терпеть боль и лишения, и раньше прочих находили способы справляться с бедами. Стресс и постоянное напряжение требовали разрядки, так юные маги очень рано оказывались в объятьях друг друга. Так они узнавали жизнь — магическая среда, и так полная интриг и взаимных противоречий в школах и университетах для молодых дарований отягощалась постоянным бурлением чувств. Страстные романы, любовные приключения, предательства молодой крови, разбитые сердца и первые романтические потери, все это довелось в полной мере изведать в школе и Аделаиде. Ее предавали, она предавала, изменяла, меняла друзей жизни как перчатки, теряла возлюбленных, не сумевших справиться с тяготами учебы, участвовала в подковерной борьбе, накал которой мог дать фору королевскому двору. И потому Адель довольно быстро устала от подобной жизни. От природы сильная, закаленная годами ученичества, отмеченная влиянием стабильной и размеренной энергии Земли, Адель сама избрала путь «придворной магессы» Кампанского маркиза, дабы дать себе отдых и уединение, в которых нуждалась. Она ненавидела фальшь и ложь, такие люди как де Мелонье казались ей прожженными негодяями, без души, а потому без чувств. Она вообще была весьма требовательна к людям, ведь в шваркарасских аристократах не было прямоты, простоты и простодушия, которых с некоторых пор искала в людях мадмуазель де Тиш.
Возможно именно потому прямой как штык, резкий как сабельный удар, честный как лобовая атака Антуан де Рано так приглянулся зеленовласой затворнице. К тому же, лишенная в глуши прежнего кипения страстей, она ощущала, что еще несколько месяцев и придется сдаться осаде де Мелонье, ибо спать с кем попало гордячка де Тиш не собиралась, а тело требовало своего. Драгун пришелся ко двору.
Гостеприимство хозяйки он смог почувствовать той же ночью, когда обласканные заботой прислуги спутники Антуана спали вповалку в трапезной зале, посреди десятков выпитых бутылок. А он, задумчивый сидел у окна гостевой комнаты, наблюдая пасмурное черное небо.
Она вошла тихо, без скрипа половиц и скрежета дверей, облаченная в тяжелый халат цвета молодой листвы. Драгун отвернулся от окна, на его лице появилась улыбка, как ему казалось обворожительная, на самом деле ужасно глупая.
Волосы ночной гостьи в неровном свете уличных факелов и хмурых лун отливали темным малахитом, контрастируя с молочной белизной кожи, особенно на груди, где халат был случайно распахнут.
— Уберите эту улыбку с лица, мой милый друг, — голосом хриплым и насмешливым произнесла хозяйка дома, грациозно ступая по пушистому ковру обнаженными ступнями идеальной формы, — Хотя, впрочем, оставьте, она подходит вашему образу.
Антуан порывисто встал, уронив пистолет, который чистил. Медленно качая бедрами, будто удав гипнотизирующий добычу, магесса продолжала приближаться, глаза ее горели зеленым фосфором, а на чувственных губах играла зовущая, чуть издевательская улыбка вроде «Что же ты не убегаешь?». Аристократичные тонкие пальцы развязали широкую ленту ремня, халат, обволакивающий обнаженное тело, освобожденный начал падать.
С каждым шагом он открывал все больше зрелого совершенства хозяйки. Вот ткань соскользнула с плеч, открыв округлую белизну и нежный изгиб ключиц, устремился ниже, раскрывая грациозные руки, пышную грудь с напряженными явно не от холода, крупными, темными сосками. Еще ниже, открыв живот, манящий для поцелуя контрастом округлостей и впадин, тонкую талию, переходящую в крутой изгиб бедер. Сокрытое ночной тенью лоно, совершенные, созданные для любви ноги, резко очерченные икры, будто выточенные для богини умелым скульптором ступни…
Халат оказался на полу, секунду, не больше, магесса позволила полюбоваться своим великолепием вблизи, затем сделала еще шаг и властным жестом воздела руку, в пальцах мелькнул небольшой абрикос, который она держала, через плод из руки Адель ударил в драгуна луч зеленой энергии. Гостя чаровницы окутали мягкие, но прочные лианы.
— Попался, — шепнула она с упоительным вожделением в голосе, — Теперь ты мой.
Она страстно поцеловала свою жертву, накрыв его тонкие приоткрытые губы своими, полными и чувственными. Поцелуй длился долго, но недостаточно долго, чтобы его не захотелось продолжить. Прикусив напоследок губу пленника, де Тиш отстранилась, с затаенной страстной радостью рассматривая жертву.