Чтение онлайн

– Обожаю Мариночку, – хихикнул доктор Громов, – Из нее, вероятно, выйдет толк. Но ты, пожалуй, все-таки держись он нее подальше. Тебе, несомненно, есть, чему у нее поучиться, но все же тебе следует быть с ней поосторожнее, а то можно и получить по лбу, – он развеселился еще больше, – А тебе, наверное, не стоит портить свое хорошенькое личико. Кто знает – может, оно тебе еще и пригодится. Ведь, возможно, ты выживешь.

Последние слова доктор произнес так беспечно, словно речь шла о каких-то обыденных вещах – это звучало примерно как «возможно, завтра будет солнечная погода» или «сегодня, наверное, на ужин подадут макароны».

Кстати говоря об ужине, Лера неожиданно обратила внимание на то, что, оказывается, изрядно проголодалась. Это, впрочем, было неудивительно, ведь она, вероятно, не ела еще ни разу с тех самых пор, как попала в это ужасное место.

– Потерпи, – откликнулся доктор Громов, снова словно бы в такт ее мыслям, – Еда – это не самое главное в жизни. Уж кому-кому, а тебе следовало бы быть благодарной за то, что у тебя хотя бы есть эта самая жизнь. Несмотря на то, что она совсем никчемна. А еда – это лишь низшая потребность, и если ты часто чувствуешь потребность набить себе желудок, то у тебя вряд ли есть хоть какие-нибудь шансы достигнуть хоть мало-мальского прогресса. Хотя представить тебя в облике существа высшего разума – это поистине смешно, – Он снова развеселился, – И потом – задумайся над тем, что я еще не успел тебе объяснить, что здесь можно есть, а что нельзя. Или ты собираешься поглощать все подряд, не задумываясь о том, что в еду могут быть подсыпаны препараты?

– Об этом я не подумала, – испуганно ответила Лера и тут же прикусила губу, остерегаясь того, что доктор Громов опять на нее рассердится.

Но этого не произошло.

– Не сомневаюсь, – заявил он, с насмешкой отмахнувшись от нее рукой, – Другого я от тебя и не ожидал. А ты подумай о том, что, между прочим, часть лекарств не составляет никакого труда добавить в еду заключенным – большинство из них безвкусны, а если некоторые и имеют какой-либо привкус, то истощенные люди все равно не заметят его, измученные голодом, страхом и слабостью. К тому же, мало кому приходит в голову проявлять бдительность при потреблении продуктов.

Пока Лера пыталась осознать услышанное и оправиться от шока, вызванного в наибольшей степени все-таки действительным осознанием своей глупости (Действительно, как она могла не подумать про еду? Находясь в этом месте пусть небольшой, но уже вполне впечатляющий промежуток времени, она уже должна была бы понять, что здесь нужно быть предельно осторожной при каждом движении и не доверять никому. Наверное, доктор Громов был прав, когда заявил ей о том, что она слишком глупа, чтобы остаться в живых, не прибегая к его помощи. Вероятно, без доктора Громова она погибла бы чуть ли не сразу, как попала в это место.), доктор Громов скакал рядом, заглядывая в лица лежащих в комнате обессилевших, обезумевших, изможденных людей. Но рассуждать длительное время о своей никчемности Лере не удалось – из раздумий ее неожиданно вырвал доктор Громов. С характерной для него резкостью подскочив к Лере, он тут же возбужденно дернул ее за рукав и указал на девушку, лежащую на кровати № 6, что стояла прямо посередине комнаты, что изрядно мешало перемещаться в пространстве этой камеры и добавляло неудобств, усугубляя ощущение некомфортности и отвращения к происходящему. Впрочем, учитывая обстоятельства, это было не так важно.

– Смотри, смотри! – радостно зашептал доктор Громов, указывая на девушку, лежащую на этой кровати, но тут же переменился в лице и сердито сдвинул брови, глядя на Леру, – Эй! Ты что, не слышишь?

– Слышу, слышу, – прошептала Лера с таким трудом, что даже не была уверена, что ее собеседник услышал ее, и даже страх того, что ее наставник опять рассердится на нее, в этот раз не мог пересилить потрясение, вызванное увиденным.

Несчастная девушка лежала, скрючившись под одеялом так, что, казалось, ей было больно пошевелиться, и стонала так жалобно, что у Леры на глаза наворачивались слезы, когда она глядела на нее. Волосы ее совсем свалялись и разметались по подушке так, что лица совсем не было видно – все, что могло предоставить ее образ, это были ее неестественно скрюченная под одеялом фигура и этот слабый душераздирающий стон – стон человека, глубоко страдающего от ощущения невыносимой боли и отчаяния, стон человека, слишком обессилевшего для того, чтобы далее терпеть эту боль. Стон человека, который умирает. Который не хочет умирать, но, не в силах далее терпеть эту невыносимую, отчаянную муку, обезумевшего от горя, от осознания собственной слабости и безысходности ситуации, начинающего понимать тот ужасный факт, что при таких обстоятельствах смерть будет скорее избавлением, чем нежелательным исходом. Девушка эта стонала тихо-тихо, едва слышно, но от этого, возможно, это звучало еще более мучительно, чем если бы она кричала громко. Если человек может стонать громко – значит, у него есть на это силы. Она лежала совсем тихо, поджав под себя всю свою худощавую фигуру, и стонала, стонала, беспрерывно стонала. Неожиданно стон ее начал усиливаться и становиться все громче и громче. Ее бессвязная речь становилась все отчетливее и, сквозь край одеяла, которым было прикрыто ее лицо и упавшие на него пряди свалявшихся волос, уже можно было разобрать обрывки отдельных фраз, которые прерывались сдавленными рыданиями:

– Сволочи… Сволочи… Нет! В покое… Он туда не пошел. А я? Оставьте. Да! Да… Брось! Зачем? Сволочи…

В конце концов, после глубокого вздоха, девушка замолкла, совсем, казалось, обессиленная, после ее речь снова возобновилась, но была столь же тихой, как и до этого, и снова разобрать было ничего невозможно. До тех пор пока стон ее не усиливался вновь и тональность ее голоса не повышалась опять, что, впрочем, не имело никакого смысла, потому что понять смысла ее речи было все равно невозможно.

«Они, наверное, уже совсем извели, измучили ее», – подумала Лера, и ее охватила такая глубокая тоска, вызванная неподдельным участием к бедной девушке и страхом за свое собственное существование, что на глазах ее выступили слезы.

Тут девушка резко дернулась, отчего край одеяла слетел с одного ее предплечья, открывая взгляду ее худую руку с припухшими следами инъекций на вене, окруженной синевато-фиолетовой кожей, и Леру охватил еще больший ужас, когда она увидела, что руки ее привязаны к кровати. Она сглотнула. Ее тоже поначалу привязывали.

– Не ныть! – шикнул доктор Громов, начиная раздражаться.

Лера взглянула ему в лицо, но изображение его как будто не было принято ее сетчаткой глаз – такую внезапную пустоту она ощутила, такую беспомощность.

«Могу ли я как-то ей помочь?» – в отчаянии подумала Лера, глядя на доктора Громова и уже заранее предвидя его ответ.

Доктор Громов прикрыл глаза и покачал головой.

– Нет, – сорвалось с его губ.

«Она умрет?» – спросила Лера все так же, мысленно.

На этот вопрос она тоже уже знала ответ.

– Да, – ответил доктор Громов.

«Со мной, вероятно, может случиться то же самое?».

– Да.

«А где все те люди? Где остальные люди – те, что лежали раньше в этой комнате на других кроватях? Ведь кровати, кажется, все были заняты, а теперь половина комнаты пуста. Неужели… неужели с ними уже произошло самое страшное? Неужели… их убили?»

Доктор Громов молча смотрел на Леру в упор. На этот вопрос она уже тоже знала ответ.

Лера закрыла лицо руками и опустилась на колени, прямо на холодный обшарпанный пол противно-бежевого цвета.

«Не забывай, что я тебе говорил».

Доктора Громова не было рядом, но Лера будто бы слышала его голос где внутри себя – так сильно она боялась забыть то, чему он ее учил, так страшно было его ослушаться. Что тогда с ней станет? Лера всегда начинала нервничать особенно сильно, когда доктора Громова не было рядом. А не было рядом его почти всякий раз, когда подле комнаты, где находилась Лера, появлялось ощутимое скопление врачей. Лера понимала, что в том, что доктор Громов исчезает в такие ответственные для нее моменты, был определенный смысл, но все-таки при появлении этих так называемых светил медицины Лера ощущала внутри особенную тревогу, поскольку, как она уже давно успела понять, от них можно было ожидать чего угодно, любой подлости. Доктор Громов каждый раз исчезал из поля ее видимости, но в этом он был, как всегда, абсолютно прав – бросал он ее на сей раз не из-за особенностей своего характера, своей циничности или насмешливости, а исключительно из-за соображений, касающихся бдительности. Лера была согласна с тем, что если кто-то из сотрудников данного заведения обнаружит особенное его к ней внимание, это может вызвать подозрения, очевидно, совершенно невыгодные для ее положения и, вероятно, небезопасные. Вряд ли кто-то поверит, например, в то, что доктор Громов заинтересовался ею как интересным экземпляром, поскольку, как она вынуждена была признать, не без помощи своего сообразительного и интеллектуально развитого друга, она глупа, достаточно обыденна, и невооруженным взглядом видно, что что-то толковое из нее вряд ли выйдет. Ну, и списать его к ней внимание на чисто либидоактивную симпатию тоже не стоило, уже по той причине, что это могло бы выглядеть как халатность доктора Громова, несерьезность отношения к своему, пусть черному, но, в рамках данного заведения, абсолютно нормальному труду, повышенная отвлекаемость внимания и неквалифицированное отношение к объектам серьезного научного исследования. Нет, подставлять доктора Громова было никак нельзя. Лера и так была безумно благодарна этому человеку, который взялся ей помогать, хотя вовсе не обязан был этого делать, и чистая случайность заставила его обратить на нее свое внимание – подопытных в данном заведении было много, набор их постоянно обновлялся, многие умирали, а большинство и вовсе лежало неподвижно в своих постелях или бродило туда-сюда по коридору, а такие объекты, несомненно, ни в малейшей степени не могли возбудить прихотливый интерес доктора Громова. В той толпе испуганная Лера терялась. Таким образом, было натуральным чудом то, что доктор Громов обратил свое внимание на нее. И уж точно еще большим чудом было то, что она вызвала в нем какую-то симпатию и тем более желание помогать, учитывая циничный и глубоко наплевательский характер доктора Громова. Нет, она должна быть ему изрядно благодарна. И уж никоем образом не должна доставлять ему никаких неприятностей. Конечно, вряд ли в случае обнаружения их общения у доктора Громова возникли бы серьезные неприятности – слишком непринужденно он себя вел, слишком самонадеянно. Кроме того, не в его характере было рисковать из-за всякой ерунды, а Лера, несомненно, была для него, ровно как и для всех остальных сотрудников данного заведения, ни чем иным как ерундой. Но все же Лера настолько боялась потерять из виду доктора Громова, что не могла себе позволить сделать даже того, что хотя бы в какой-то степени предположительно могло нанести ему вред. К тому же, в противном случае он просто больше не сможет ей помогать, даже если сам этого захочет. При всей своей высокомерности и заносчивости, доктор Громов, судя по всему, был здесь далеко не начальником – скорее молодым так называемым ученым с большими амбициями.

Как бы то ни было, Лера сидела в коридоре за большим деревянным столом, низко опустив голову, отчасти из-за собственного страха, отчасти ради того, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Тут же, рядом ней, за тем же длинным деревянным столом, сидели другие заключенные, так же смиренно, как и она, ожидая приема пищи. Молодая миловидная девушка в белом халате расставляла тарелки на стол. Неподалеку стояла небольшая кучка врачей, о чем-то беседуя между собой. Вместе с ними находился и доктор Громов. Иногда Лера украдкой поглядывала в их сторону – быстро, так, чтобы никто не успел этого заметить, и тут же снова отворачивалась, опуская глаза к исцарапанной временем поверхности стола.