Чтение онлайн

«Сколько лет этой лаборатории?» – думала Лера, – «Сколько людей уже успело пройти через эти стены – медленно, болезненно мучительно, пройти ради того, чтобы потом сгнить в этих самых стенах, оставаясь потерянными, никому не нужными и неописуемо униженными?».

Доктор Громов не принимал участия в беседе докторов. К ее удивлению, при всей его, казалось бы, несколько выходящей за пределы разумного самоуверенности и эксцентричности, при появлении врачей поведение его становилось гораздо более спокойным. Зачастую он нерешительно топтался подле них, но в разговор так и не вступал, просто он всегда стоял рядом, насмехаясь себе под нос и отводя взгляд. Возможно, он только перед ней был таким напыщенным, на самом же деле он не имел во врачебном коллективе никакого веса? Может быть, его самонадеянность была только показной, на самом же деле он имел авторитетов? Наверное, так оно и было, ведь если бы он являлся здесь, в этих стенах, хотя бы более или менее значимым лицом, то помочь Лере было бы для него значительно проще. В любом случае, в его силах было оказать ей помощь, а это было самое главное. Сомнительно, что он просто пытался не привлекать к себе никакого внимания, перешагнув через все эгоцентрические особенности своей личности, только ради того, чтобы помочь глупой девчонке. Но, как бы то ни было, других врачей, по всей видимости, это не смущало. По крайней мере, Лера ни разу не видела, чтобы они пытались активно привлечь его к своему диалогу.

«Не забывай, что я тебе говорил.»

Она помнит. Она не ослушается его. Ни в чем.

«Слушай меня.»

– Лера! Ты есть будешь или нет?

Девушка, расставлявшая тарелки, легонько ткнула ее в плечо, от чего она резко вздрогнула и подняла на нее взгляд, затравленно уставившись ей в глаза.

– Ну?

– Да, да… конечно.

Конечно, она будет есть. Доктор Громов предупреждал ее о наличии препаратов в еде, но не есть совсем ничего было нельзя. Во-первых, это не осталось бы без внимания, а в задачу Леры входило проявить максимум показного послушания для ослабления всеобщей бдительности. И потом, если бы она полностью отказалась от еды, то очень скоро совсем ослабла бы, а ей так нужны были силы для того, чтобы бороться и готовить свой побег – чем неожиданнее, тем лучше.

По счастью, доктор Громов потрудился объяснить ей, что можно употреблять в пищу, а чего следует избегать. Все же если она будет есть выборочно, это лучше, чем если бы она не ела совсем. Эта выборочность в пище не должна была привлечь внимание, поскольку все же она была не единственной здесь, у кого были проблемы с аппетитом.

Суп она пропустила, поскольку, как объяснил доктор Громов, нельзя было употреблять в пищу жидкое, поскольку в жидкой еде было проще всего растворить необходимые препараты так, чтобы это было незаметно. На второе же подавали картофельное пюре с котлетами. Котлеты она есть не стала, поскольку нельзя было есть все, что имело красноватый или коричневатый оттенок. Еда должна быть светлой. Картофельное пюре же было совершенно отвратительным, даже цвет его, грязно-желтый, раздражал взгляд точно так же, как и линолеум на полу. Но все же какая-то еда. Она съела все до крошки, но не наелась. Ничего. Все-таки, она не голодает. А ее организм быстро привыкнет к малому потреблению пищи.

– Молодец, Лерочка. Точно не будешь котлетку?

Лера посмотрела на девушку в халате угрюмо. Она всеми силами пыталась скрыть свое отвращение к ней, свою ненависть за ее ангельски чистый взгляд, как будто бы и правда она заботилась о Лере и всерьез была обеспокоена ее самочувствием, а не подсыпала в пищу отраву, способную разрушить ее, Лерино, здоровье. Она пыталась скрыть свою злость и подозрительность, но, судя по тому, как девушка посмотрела в Лерины глаза, она сделала вывод, что, наверное, пока у нее не очень получается.

– Ну ладно, ладно. Как хочешь. Будешь компот?

«Никакого компота, не забывай. Только чай!».

– Нет. Я не люблю компот, – сказала Лера сквозь зубы.

– Так уж и не любишь? – усмехнулась ее собеседница, – Никакой?

– Никакой, – твердо произнесла Лера как можно спокойнее.

– Налить тебе чаю?

Лера вздохнула:

– Как вам будет удобно.

Видимо, у нее наконец получилось изобразить хоть какую-то доброжелательность.

Искоса она взглянула на доктора Громова. Он так же искоса взглянул на нее, и на долю секунды они встретились глазами. Доля секунды – так мало! Но, учитывая обстоятельства, необходимость сохранять быструю реакцию и все время быть начеку – на всякий случай, Лера успела понять за этот краткий промежуток времени, что он ею доволен. Она успела заметить, как он украдкой, будто бы невзначай, одобрительно кивнул головой. Она отвернулась.

«Правильно. Все правильно.»

– Лекарства. Николаева, Замшина, Георгиева, Патрицева!

Лера подошла к женщине в белом халате совершенно послушно.

– Патрицева? Возьми.

Лера смиренно положила в рот лекарства и запила водой.

«Лучше бери таблетки. Если повезет, их можно спрятать за щекой, а потом выплюнуть. Не сопротивляйся! Иначе они начнут колоть уколы, и здесь уж не отвертишься.».

– Выпила? – равнодушно осведомилась сотрудница лаборатории, заглядывая Лере в лицо, – Открой рот.

Лера открыла рот.

– Иди.

Сердце ее на мгновенье дрогнуло, но тут же успело успокоиться. Врачиха ничего не заметила. Лера успела раскусить таблетки, чтобы они раскололись на более мелкие составляющие, которые будет удобнее спрятать во рту. Кусочки она быстро протолкнула языком в щели, находящиеся за задними зубами, они укромно прилипли там, подмоченные водой, и дежурная ничего не заметила.

Выскользнув в коридор, она первым делом пошла в туалет – украдкой, оглядываясь, чтобы никто ничего не заметил и не начал за ней следить.

Но все были заняты своими делами – одна врачиха все так же раздавала лекарства, другая сидела на стуле около комнаты, где проживала Лера. Конечно, она внимательным взглядом осматривала заключенных, сновавших по коридору туда и сюда, но Леру она не заметила – ей удалось удачно затеряться среди людей и прошмыгнуть в туалет неслышно.

Оказавшись в туалете, она еще раз внимательно осмотрелась, но за ней никто не наблюдал. Предельно осторожно она открыла кран и пустила маленькую струю, чтобы никто не отреагировал на шум воды и не заглянул посмотреть, зачем ей понадобилось включить воду. Быстро прополоскав рот и выплюнув тошнотворные куски таблеток, оставлявшие за собой во рту привкус липкой горечи, она удовлетворенно ополоснула лицо, чтобы на всякий случай к ней не возникало никаких вопросов, вышла из туалета и направилась к себе в комнату, чтобы лечь в кровать.

«Молодец».

Лера сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в пол. Она боялась поднимать глаза на кого-либо. Ее охватило вдруг непреодолимое чувство тоски, тоски и страха. Она не хотела ни с кем говорить. Она так устала бояться. Устала гадать, от кого какую неожиданность можно заполучить. Устала предугадывать, что в любую из минут может выкинуть один из находящихся здесь заключенных – а здесь все до одного находились в не вполне ясном сознании, оно и понятно – неописуемый стресс, постоянная травля и отсутствие возможности предсказать свою участь сделали свое дело – неужели и Лера такой станет, если не выберется отсюда? Она устала опасаться, что на уме у каждого из этих шарлатанов в белых халатах. Устала напрягаться всякий раз, когда кто-либо из них проходил мимо и вздыхать с облегчением, когда посещение этого кого-то не касалось лично ее. Она так устала. Поэтому она просто сидела в кровати, поджав ноги под себя и обхватив руками колени, и смотрела в пол. Разумеется, не теряя бдительности. Взгляд ее блуждал, мгновенно обшаривая комнату при малейшем звуке шагов, раздававшихся в относительной близости от нее – на всякий случай, и возвращался обратно к полу. Сама она первая ни на кого не смотрела, слишком противным казался ей любой знак внимания, оказанный кем-либо из сотрудников этой лаборатории – каждое слово, произнесенное из их поганых уст, было лживо, и каждый жест – особенно фальшивым и бессмысленным, отчего еще пуще воспринимался ею как издевательство.

– Привет кого давно не видел! – услышала она радостный вскрик прямо рядом со своим ухом, отчего вздрогнула и резко вздернула подбородок. Прямо перед ней стоял доктор Громов. Казалось, только у него одного была удивительная способность подкрадываться совсем бесшумно. Несмотря на то, что в камере было совсем не темно, а Лера была начеку, она снова не заметила его приближения.

– Попалась, попалась! – самодовольно захихикал доктор Громов, увидев в ее глазах неожиданный испуг. Казалось, для него это была очередная забавная игра, – Потеряли бдительность, Лерочка. Как так? Да ладно, – прыснул он, забавляясь ее растерянностью, – Я не сержусь. Я сегодня добрый. Тем более что ведешь ты себя сегодня более-менее прилично и относительно осторожно. А меня бояться нечего.

– Доктор Громов! – радостно воскликнула Лера, вскакивая с места, но тут же, осекшись под его отчаянными взмахами рук, призывающих ее замолчать, послушно присела обратно на край кровати, – Извините. Я просто рада вас видеть.

– Еще бы! – откликнулся доктор Громов, – Если бы после всего, что я для тебя делаю, ты была бы не рада меня видеть, это было бы по меньшей мере невежливо. И я тут же прекратил бы с тобой всякое общение!

– Мне кажется, – неуверенно произнесла Лера, проигнорировав его насмешливый выпад, – Что даже когда я вас не вижу, я все равно словно бы ощущаю ваше присутствие.

– Это правильно! – радостно воскликнул доктор Громов, прыжком оказавшись у нее на кровати и присев рядом с ней, непринужденно оглядываясь и болтая ногами, – Мне льстит, что ты не забываешь обо мне ни на минуту.

– Вы не совсем поняли, – продолжила Лера так же неуверенно, – Даже когда вы находитесь несколько поодаль, мне все равно кажется, как будто я слышу ваши мысли. Это, наверное, глупость? Вероятно, это мои расшатавшиеся нервы. Признаться, я очень неспокойно себя чувствую, когда вас нет поблизости. Хотя я, разумеется, понимаю, что вам совершенно некогда сидеть все время рядом со мной. Наверное, у вас есть целая куча дел куда более важных, чем возня с таким ничтожеством, как я. И я должна быть благодарна вам за то, что вы уделяете мне столько времени. Без вас мне было бы совсем страшно.

– Лерочка, как самокритично! – рассмеялся доктор Громов. Ее слова позабавили его до слез, – Впрочем, если ты осознала хотя бы в какой-то мере свою ничтожность, то есть хотя бы слабая надежда на то, что ты хотя бы чуточку поумнела. Значит, твое общение со мной не проходит совсем впустую. Это радует. Хотя, к сожалению, не представляет ровно никакой ценности для науки. Ведь даже обезьяну можно научить кататься на велосипеде, если постараться… Внушение и подавление… А как же? Сильные правят слабыми. Умные – глупыми. Дрессировка, только и всего. Разница лишь в том, что дополнительная капелька ума для тебя более полезна, чем велосипед для обезьяны. Хотя ты весьма, весьма симпатичная обезьянка…

Он снова рассмеялся, но на сей раз Лера действительно не почувствовала ни обиды, ни какого-либо другого досадного ощущения. Наверное, она уже чуточку успела привыкнуть к характеру доктора Громова. И волей-неволей испытывала к нему некоторую симпатию, поскольку у нее просто не было другого выбора. И, кроме того, его появление действительно принесло для нее облегчение – так ей было страшно без него эти полдня, что он к ней не подходил. Она смотрела на него как зачарованная, глаза ее блестели. Она действительно рада была его видеть. Ничего не поделаешь, в таких условиях человеку просто необходима чья-то поддержка, и он просто не может совсем ни на кого не рассчитывать. Находясь в плену в подпольной лаборатории, даже такой скользкий тип, как доктор Громов, мог вызвать к себе симпатию, стоило ему протянуть руку помощи, чего бы ни стоила эта рука.

– А как же мысли? Почему я слышу ваши мысли? Мне кажется это странным.

– Ничего странного, – живо откликнулся доктор Громов, – Умение передавать мысли – это всего лишь одна из развитых функций нового разума. К слову сказать, одна из самых примитивных. Не представляющих из себя ничего сложного.

– Развитая функция? – удивилась Лера, – Но я думала, что я безнадежна в плане интеллектуального развития. Вы же сами говорили, что из меня вряд ли выйдет что-то путное.

– А ты сомневаешься в моих словах? – усмехнулся доктор Громов и тут же быстро добавил, – Да, но я-то не безнадежен.

– Но разве контакт любого рода не обуславливается усилиями обеих сторон? Если один из собеседников не приспособлен к общению, разве беседа получится?

– А ты читаешь книжки? Если человек не способен написать ничего умного, так как у него в голове ничего нет, разве это помешает ему прочитать текст, написанный кем-то другим? Понять, может быть, и помешает, но прочитать? Если, конечно, он не настолько глуп, чтобы не уметь читать.

Когда доктор Громов что-то объяснял, это всегда сразу становилось простым и понятным. Слушая его, Лера все более убеждалась в том, насколько мало и ничтожно ее интеллектуальное развитие в сравнении с ним. А больше всего ее восхищало то, как легко он мог все объяснить, как быстро и убедительно. Ему не требовалось времени, чтобы обдумать ответ на вопрос, на любой из них он всегда мог запросто найти ответ мгновенно, что означало только то, что при всей мерзости его характера он был все-таки умным человеком, и его стоило держаться.

– А про мерзкого и скользкого – это ты зря, – заметил, как бы невзначай, ее собеседник, – Я ведь и обидеться могу…

– Но почему вы умеете читать мысли? – воскликнула Лера, – Если вы за непродолжительное время – а я думаю, что непродолжительное, поскольку вы молоды – достигли столь значительного развития в своем собственном прогрессе, то зачем же тогда вам мучить всех остальных? Какой смысл имеют все ваши исследования, если главное уже сделано, если вы усовершенствовали самих себя? Для чего вам нужны все эти несчастные люди? Неужели вы хотите их поработить? Неужели все эти издевательства творятся только ради вашего тщеславия?

– Все сделано? Раз-два – и сделано? Если самые умные из существующих людей, если представители наиболее интеллектуального слоя достаточно быстро достигли своего развития, то ты считаешь, что наука поднялась, и на самом деле мы из любого дурака в одно мгновение сможем сделать гения? – доктор Громов рассвирепел так неожиданно и так сильно, что Лера поежилась под его взглядом, глубоко пожалев о том, что позволила себе такую наивность, как импульсивно высказать свои мысли вслух. Конечно, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, при желании доктору Громову не составило бы никакого труда прочитать ее мысли, но все же в таких случаях он в меньшей степени обижался. Вероятно, прощая ее потому, что у нее хотя бы хватает ума не высказать глупость вслух. Но на сей раз ума явно не хватило, и доктор Громов пришел в нешуточную ярость, разбушевавшись не на шутку, – И по какому праву ты смеешь задавать мне подобные вопросы? Неужели ты считаешь, что если я опустился до того, чтобы выразить тебе некоторую благосклонность исключительно по причине своей прихоти, а не твоих мнимых достоинств, которые ты, видимо, уже успела себе вообразить, то я должен разглашать тебе врачебные тайны? Какая наглость! – лицо его покраснело, он задыхался от гнева, – Не говоря уже о том, что судить о моем возрасте весьма нетактично. Неужели ты можешь вообразить, что по развитию я лишь незначительно старше тебя! Я уж молчу о том, что ты даже не знаешь такого элементарного научного базиса нашей области, который бы дал тебе понять хотя бы то, что внешнее старение зависит в первую очередь от способности контролировать процессы, протекающие в организме, произвольности разных видов психической деятельности, и, таким образом, человек, имеющий более развитый мозг, чем у таких ничтожеств как, например, ты, может выглядеть гораздо моложе своих лет!

– Извините меня, пожалуйста, доктор Громов, – робко пробормотала Лера, выбрав короткую паузу в его гневном монологе, связанную с потребностью сделать глоток воздуха для последующего выплеска ругательств.

– Не перебивай старших! – воскликнул доктор Громов, – Ты и представить себе не можешь, сколько мне лет на самом деле, – добавил он уже несколько спокойнее, отчего Лера испытала некоторое облегчение. Все же, зная его, она обратила внимание, что остывает он столь же быстро, как и воспламеняется. Если, конечно, ему не придет в голову обидеться не на шутку. А уж что придет доктору Громову в голову в следующую минуту – об этом думать было абсолютно бесполезно. Но, по крайней мере, хотя бы в некоторой степени его реакции все же можно было предугадать.

– Вот потому наука и стоит на месте, что мы работаем с таким тупым материалом, как ты, – добавил доктор Громов уже не сколько гневно, сколько обиженно, – Как можно проводить опыты с такими экземплярами? Что будет, если каждый дурак, получивший хоть маленькую капельку ума, сразу возомнит себя гением, имеющим право на знание любой информации и столь безрассудное и наглое поведение? Нет, мир сразу рухнет в тартарары, и, вместо того, чтобы развить человеческую расу, мы только наискорейшим образом уничтожим ее. Но мы, конечно, как настоящие ученые, это предусмотрели, поэтому вы и сидите здесь, в камере, откуда нет никакого доступа к выходу. Тупые звери должны сидеть в клетке.

Доктор Громов уже говорил значительно спокойнее, краснота с его щек спала, но Лера все-таки еще чувствовала некоторое беспокойство относительно того, что ее собеседник может на нее обидеться, тем более что она, разумеется, была не права, поэтому не стала обращать внимания на то, что ее в очередной раз охарактеризовали лестной формулировкой. Но, к ее счастью, доктор Громов уже не сердился.

– Вот возьму, и перестану тебе помогать, – пробурчал он, но тут же, не выдержав, рассмеялся, – Да ладно. Не бойся, я на тебя не сержусь. В очередной раз напоминаю тебе, что тебе в крайней степени повезло, потому что у меня достаточно ума, чтобы не обижаться на таких тупых существ, как ты. Ты же не обижаешься на сопли, которые время от времени появляются у тебя в носу. Они мерзкие, они неприятные, но они напрочь лишены рассудка – просто они есть.

На сей раз, пожалуй, ее спаситель превзошел сам себя – за все время их знакомства она выслушивала от него самые разнообразные названия, которыми он ее награждал, но сравнения Леры с соплями он ранее никогда не высказывал вслух. Лера улыбнулась. Все же доктор Громов был по-своему мил. И, вне всякого сомнения, обладал острым подвижным умом, способным креативно продуцировать множество формулировок для объяснения одного и того же и четкой безошибочной передачи его восприятия окружающих вещей. Лера уже автоматически воспринимала себя как вещь в его картине мира, поскольку «напрочь была лишена рассудка».

– Ладно, – произнес ее собеседник уже совсем миролюбиво и подошел к окну, махнув ладонью, призывающей Леру подойти к нему.

Она встала.

– Иди сюда. Поскольку я все-таки добрый и лояльный настолько, чтобы продолжать помогать тебе, невзирая на все твои глупости, то приготовил для тебя еще один нюанс, который будет приносить тебе дополнительную помощь и регулировать твой покой в случаях моего отсутствия. Посмотри в окно.

Оглянувшись по сторонам, по привычке проверяя, не наблюдает ли кто за ней, Лера осторожно выглянула в окно.

На сей раз во дворе этого мрачного здания было не так темно, как прежде, а потому смотреть в окно было вовсе не так страшно, как до этого. К слову сказать, в Лерином сознании так крепко отпечатался пейзаж зловещей темноты, мрачно поглядывающей сквозь ржавые решетки окна, который она имела счастье наблюдать в ночь после своего пробуждения, что ей даже в голову не приходило больше выглядывать в окно. Так ей было страшно, и настолько очевидна была невозможность самостоятельного бегства отсюда, что смотреть в окно казалось лишенным всякого смысла – только тратить время и трепать и без того истощенную нервную систему понапрасну, привлекая при этом, вполне вероятно, чье-нибудь внимание, чего допустить было, разумеется, никак нельзя.

Теперь же, воодушевившись присутствием бесстрашного доктора Громова, Лера выглядывала в окно скорее с возбужденным трепетом, чем с ужасом.

За окном виднелся мрачный грязный парк. Весь он сплошь состоял из ободранных деревьев, где кое-где еще остались липкие мокрые листья, но большинство из них уже облетело на темнеющую от холода землю, устелив почти весь ее грязно-бурый покров, смешиваясь с блестящими от дневного, звенящего прохладой, как будто стеклянного, а оттого тугоподвижного воздуха, лужиц застоявшейся воды, неторопливо расползающейся по темнеющим грудам облетевших листьев, затронутых первой сыроватой гнилью.

На дворе стояла осень. Боже, осень – это такое прекрасное время года. И как раньше Лера этого не замечала? Теперь, выглянув в окно всего лишь на одну минуту, она сразу же оценила всю ее красоту и устыдилась того, что ей не приходилось замечать этого прежде. Лера знала, что отныне осень станет самым ее любимым временем года. Если, конечно, она не станет последним сезоном ее жизни.

Сквозь дырявую оконную раму, изношенную и потрескавшуюся от времени, струилась легкая струйка холодного воздуха. Пробивавшийся с улицы отчаянный ветерок, продираясь через эту ветхую сеть сквозных трещинок, усеивавших мелкими штрихами край оконный рамы, а заодно и небольшой участок стены рядом с ней, чуть отдавал запахом плесени, цепляя его в пути, продираясь через щели в старых запылившихся камнях, из которых было сложено здание, но у Леры это не вызывало никакого отвращения – напротив, в этом маленьком сквознячке чувствовался запах свободы, ведь он шел с улицы, оттуда, из мира за пределами этих холодных отвратительных стен. Свобода! Лера приникла к грязной щели в оконной раме и дышала, дышала, не в силах оторваться, словно вместе с этой отважной струйкой воздуха она набиралась сил, покинувших было ее тело, но готовых вернуться вместе с этим глоточком осеннего холодного воздуха, побуждающего ее к новому рывку к борьбе. Она все дышала и дышала, и чем глубже она впускала вовнутрь своих легких этот воздух, чем явственнее она ощущала запах гнили, тем более героическим он казался ей – он, прорвавшийся к ней сквозь глухую каменную стену! – и тем более жадно она вдыхала его вновь и вновь в истосковавшиеся по свободе легкие.

– Волшебный эликсир? – усмехнулся доктор Громов.

Лера кивнула, все так же не отрываясь от окна.

– Простудишься! Только этого еще нам не хватало! – начал было сердиться доктор Громов, но внезапно передумал и тыкнул пальцем в окно, призывая Леру осмотреть улицу.

За окном стоял все тот же сырой унылый парк, окруженный где-то вдали высоченным каменным забором, да виднелось над кронами деревьев молчаливое сырое небо – более в окно не было видно ничего, отчего было понятно, что спасения отсюда, определенно, нет. Кроме того, вокруг было тихо-тихо; несмотря на дыру в оконной раме, с улицы не доносилось ни звука, отчего возникало предположение, что вокруг этого здания стол вовсе никакой не парк – это было бы слишком хорошо и слишком наивно, а самый настоящий лес.

Действительно. И как ей могла прийти в голову такая нелепая мысль, что учреждение подобного рода может находиться где-то в относительной близости от остальной цивилизации? Нет, это совершенно невозможно. Наверное, это просто мечты, какие позволяет себе каждый измученный пленом заключенный. Но Лера не должна была уходить в эти грезы, это было понятно. Пользы от этого не было никакой.

Ясно, вокруг сплошной глухой лес. И черт знает сколько километров до хоть какого-нибудь населенного пункта. Даже если она и выберется отсюда, то куда она пойдет по этому лесу? Впрочем, нет, лучше умереть там, в лесу, пусть от голода, пусть от мощных лап дикого медведя, чем здесь, в этой клетке, измучившись от унизительных терзаний, доставляемых себе же подобными.

Лера поняла несчастных зверей, пойманных человеческим родом и загнанных в клетку.

Она вздохнула.

– Не хнычь! – воскликнул доктор Громов, но в голосе его не было злобы, – Дуреха! Посмотри вниз.

Лера выглянула в окно, чуть глубже просунув голову через потертый подоконник. Изо всех сил придвинувшись к стеклу, загороженному решеткой, она опустила глаза и увидела то, на что указывал ей доктор Громов.

Внизу, прямо под окнами их камеры, среди промокших листьев, простиралась узенькая тропинка. На ней стоял человек, нерешительно топчась на месте и то и дело задирая голову. Прикинув расстояние, Лера рассудила, что они находятся примерно на высоте третьего этажа – с учетом того, что потолки в этом здании были достаточно высокие.

Она внимательно оглядывала причудливого гостя, а смотреть там явно было на что, так нелепо он выглядел. Это был мужчина, достаточно молодой – по крайней мере, на вид ему было около сорока лет, но он был необыкновенно маленького роста, почти карлик, что придавало чудаковатости его образу. Одет он был в ярко-красную нелепую куртку, расстегнутую на груди, обнажавшую край потертого серого свитера, которая болталась своими краями чуть ли не у самых колен ее обладателя. Куртка была явно ему велика, но это, похоже, ничуть его не волновало. Напротив, странный гость выглядел так, как будто бы уже который час дожидался, пока Лера выглянет в окно – увидев за стеклом ее лицо, он заметно оживился и стал восторженно подскакивать на одном месте, размахивая руками с такой быстротой и ловкостью, с коей мог потягаться разве что сам доктор Громов.

– Познакомься, – учтиво произнес доктор Громов, – Это Каспер.

Словно услышав его слова, Каспер начал пританцовывать на месте, утопая голыми ступнями в сырых листьях и энергично размахивая ладонью, снизу вглядываясь в Лерино лицо и приветливо расплываясь в кривозубой улыбке. Рыжие волосы его, космами торчавшие во все стороны, колыхались от его прыжков, что придавало еще больше нескладности всему его образу.

– Ну не такой уж он и уродливый, – недовольно проворчал доктор Громов, верно, опять угадав Лерины мысли, – В конце концов, на себя посмотрела бы. При всей своей природной миловидности, здесь, измученная и загнанная, ты выглядишь, надо признаться, не особенно привлекательно.

Лера нерешительно перевела взгляд на доктора Громова, медля с ответом, теряясь от такого количества мыслей, событий и слов, но доктор Громов уже не сердился на нее – ответив на ее взгляд, он жизнерадостно прыснул, завидев выражение растерянности у нее на лице. Это, видимо, было его любимой маской, веселившей его больше всего и способной, наверное, снять любое раздражение.

– Да ладно, ладно, – смеялся он, – Я знаю, что у моего друга есть некоторые сложности со вкусом и общей ухоженностью. В общем, это не главное.

– А что главное? – прошептала Лера, так же нерешительно переведя взгляд обратно, устремив его снова к этому нелепому карлику, похожему на рыжего клоуна.

– Главное – то, что он будет оберегать твой покой! – с гордостью произнес доктор Громов, расплываясь в самодовольной улыбке, словно кот, поймавший мышь и с гордостью продемонстрировавший ее хозяину в ожидании заслуженной похвалы.

– Вот он? – неуверенно произнесла Лера, прикусив язык, боясь обидеть доктора Громова. Она с некоторым сомнением оглядывала сверху вниз гордость доктора Громова, несколько сомневаясь в том, каким образом этот скачущий рыжий уродец может иметь хоть какое-то отношение к ее покою. По крайней мере, на настоящий момент, с тоской оглядывая улыбающегося во все свое нелепое лицо Каспера, она не понимала ровным счетом ничего. Неужели доктор Громов решил бросить ее, передав этому странному человеку? Сказать по правде, даже на первый взгляд доктор Громов вызывал у нее больше доверия, чем Каспер.

– И на том спасибо, – проворчал доктор Громов, несколько обиженный тем, что Лера не оценила его сюрприза.

– Что вы! – поспешила ответить Лера, – Я благодарна вам за любую помощь. Я знаю, что вы желаете мне только добра, уважаю вас и никоем образом в вас не сомневаюсь. Просто я еще не до конца понимаю в данном случае, что вы имеете ввиду.

– Каспер – это мой друг, – с несвойственным ему терпением начал объяснять Лере доктор Громов, – Я договорился с ним, чтобы он дежурил около окон, наблюдая через стекла за тобой и за теми, кто тебя окружает. В случае опасности он будет подавать тебе сигналы. Поэтому не забывай почаще поглядывать в окно, чтобы не пропустить его подсказок. А то он и обидеться может. К слову говоря, ты вообще представляешь, чего мне стоило уговорить его тебе помогать? Как будто человеку заняться больше нечем, кроме как целыми днями разгуливать перед зданием, карауля глупую девчонку.

Лера с сомнением оглядывала Каспера. Она не знала, что ответить. Каспер по-прежнему радостно скакал под окнами, поэтому, исходя из специфики его внешнего образа, она не могла сказать наверняка, если ли у него помимо нее какие-нибудь важные дела и в самом ли деле ему доставляет неудовольствие следить за ней. Скорее, ей казалось, что для Каспера это было какой-то веселой игрой, которая пришлась ему по душе, развеяв, вероятно, некоторую обыденность его существования. На нем не было белого халата, но по его внешнему виду нельзя было даже сделать предположения, какую должность он мог занимать в стенах этого заведения.