Чтение онлайн

Разговаривать с узниками она боялась настолько, что ей даже было страшно выходить в туалет. Там, как правило, всегда находился народ – заключенные сидели там и курили, ведя свои медленные бессмысленные разговоры. Лера никогда не вступала в беседу. Она не курила, так что и находиться там лишнюю минуту у нее не было никакой нужды. Наскоро сполоснув руки под холодным краном, откуда вытекала вонючая вода, приносившая в своем запахе оттенок канализационной вони, она спешила уйти обратно. Иногда кто-нибудь из них пытался заговорить с нею, что вызывало мгновенный приступ тревоги – и тогда она убегала в свою камеру бегом, стремясь поскорее добраться до кровати, чтобы нырнуть под заветное одеяло. Одеяло это создавало хоть минимальное чувство безопасности, мягко укутывая Леру в свои пуховые объятия, защищая от косых взглядов, от насмешливых и презрительных шепотов за спиной, которые она ощущала и молча глотала, заливаясь горькими, скрываемыми ото всех под покровом одеяла слезами.

Но все же Каспер стоял за окном. Она была в безопасности.

Далее – ужин.

Все те же спутанные в комья макароны, напоминавшие по своему виду клубки червей. Или картофельное пюре, представлявшее собой бесформенную массу цвета столь же неприятного, что и линолеум на полу. Никаких котлет. Никаких сосисок. Но все же пюре было лучше, чем ничего, хоть оно и проваливалось в желудок совсем незаметно, совсем ненадолго унимая чувство голода, но на длительное время оставляя неприятные ощущения, связанные с обволакиванием склизкой массой слизистой ее желудка. Правда, хуже было, когда на ужин подавали винегрет. С грустью отодвигая тарелку, Лера выпивала пустой жидкий чай и оправлялась в постель. Ничего, имеющего красноватый оттенок. Ни за что. Сотрудники лаборатории не раз пытались бороться с ее вкусовыми предпочтениями, но все было бесполезно – винегрета Лера не ела.

– Лерочка, давай, – Надзирательница заискивающе заглядывала ей в глаза, – Ну хотя бы ложечку. Ну нельзя же ничего не есть!

Лера презрительно отворачивалась. Заискивающий взгляд у крокодила. Ласковый голос, уговаривающий ее съесть ложечку отравы.

Лера стискивала зубы и молчала. Скулы сводило от ненависти.

Вскоре сотрудники все-таки смирились с данным обстоятельством и махнули рукой на затею запихнуть в нее винегрет. Они не догадывались о том, что отказ Лерин отнюдь не был связан с вкусовыми предпочтениями – винегрет она на самом деле любила, но страх отравления и связанного с этим внутреннего гниения был выше, чем чувство голода и аппетит.

К счастью, винегрет давали не всегда. Но все-таки в лаборатории это было достаточно популярным блюдом, поэтому зачастую Лера, морщась от томления в желудке, покрытого полипами слизистой оболочки, которые просыпались всякий раз, когда ей хотелось есть – и тянулись своими липкими пальцами вверх, к пищеводу, вызывая чувство легкой тошноты, направлялась к себе на койку, смирясь с перспективой голодания до самого завтрака. Голод был лучше смерти.

Она не знала, во сколько подавали ужин, как и в какое время проводился подъем и завтрак. Она не понимала, как тянулось время в этом месте, не ориентировалась, который час, зная только, что между приемами пищи находился достаточно большой промежуток времени, заполненный чувством голода и мрачными раздумьями.

Ужин заканчивался, грязные тарелки убирали со столов, а узники разбредались по своим камерам. Затем – все тот же вечер, который она проводила в основном все так же – в раздумьях. Потом – раздача препаратов перед сном и – отбой. Свет погасал повсюду разом, и Лера с чувством облегчения забиралась в постель. Ночью спокойнее. Как ни странно, несмотря на все свои неиссякаемые тревоги, ночной сон ее был благополучен – Лера крепко спала от отбоя до самого утра, и ей даже снились какие-то сновидения, но наутро она никак не могла припомнить, что же именно она видела во сне.

Коллектив ее соседей не менялся. Несмотря на все свое нежелание поддерживать какие-либо контакты, за их количеством и настроением Лера все-таки следила – на всякий случай. Если на обитателей других камер она боялась даже поднять глаза, не смея даже выходить в коридор без дела, то в данном случае по причине вынужденного соседства она позволяла себе иногда искоса проследить за своими сокамерниками. Тем более никого из них, как и Леру, не выводили за заветную железную дверь, поэтому большую часть времени они проводили на своих местах – каждый на своей кровати.

Все они определенно отличались некоторой долей странностей в поведении. Наверное, коррекция их поведенческих реакций находилась в стадии разработки – как Лера поняла, все ее соседи, в отличие от обитателей других камер, находились здесь относительно недавно – а значит, по всей видимости, не получили еще необходимой для научных деятелей дозы препаратов. Видимо, именно по этой причине каждый из них отличался выраженными странностями – они уже не были здоровыми людьми, каким были когда-то ранее, но еще и не перешли в полной мере на стадию отупения, на которой находились другие узники. Несмотря на то, что Лера изо всех сил старалась не взаимодействовать с жителями соседних камер, все же где-нибудь в коридоре или при встрече в туалете взгляды их иногда пересекались, и практически у всех них она видела в глазах тень какого-то странного покоя, равнодушия, холодности, отчужденности и покорности – чего не проглядывалось в такой степени в глазах ее соседей. Эти несчастные люди, проживающие в одной комнате с ней, сверкали глазами несколько по-иному, нежели те – либо у них в глазах был какой-то лихорадочный блеск, задорный огонек или, напротив – злоба, либо глубокое отчуждение – настолько глубокое, что они не до конца понимали, что происходит вокруг, если понимали хоть что-нибудь вообще.

С этими людьми творились перемены. Они не понимали, что с ними происходит и куда приведет их нынешнее состояние, а потому реагировали острым отчаянием – каждый по-своему, в зависимости, вероятно, от личностных особенностей или от дозировок и переносимости поступаемых в их организмы препаратов. Кто-то из ее соседей регулярно кричал, кто-то вырывался, как и Лера прежде, но всегда был пресечен противостоянием сотрудников лаборатории, после чего получал укол и засыпал таким глубоким сном, что в течение достаточно длительного времени не реагировал ни на что вообще. Кто-то стонал и плакал, кто-то замирал, сидя на кровати и уставившись в одну точку, кто-то бесцельно бродил взад и вперед, бормоча себе под нос что-то бессвязное.

Неужели и Лера была такой же? Она не видела себя со стороны, а потому не могла сказать с уверенностью, какое впечатление производит. Но, если ее оберегает доктор Громов – получается, она получает меньшие дозы препаратов, чем они? Значит, ее состояние и осознание особенностей функционирования собственного мозга должна быть ей более доступной?

А что, если не так? Она же почувствовала, как начала тупеть и становиться столь же спокойной и безразличной, как и многие здесь. Что, если просто за счет этого, с притупленной возможностью чувствовать, она просто-напросто не могла адекватно оценить свое собственное состояние? Но кто бы ей подсказал, как она выглядит?

Зеркало, висевшее в коридоре, не могло дать ей ответа на этот вопрос. Просто по той причине, что зеркало – это было все лишь зеркало, и не более того. То есть оно отражало лишь внешнее выражение ее лица, а не внутренне состояние, и не состояние здоровья. Сохранность мозга зеркало показать не могло. Правда, некоторые из узников, как Лера видела иногда, наблюдая украдкой, по всей видимости, встречали в зеркальном отражении что-то необычное, поскольку периодически испуганно шарахались от его мутной глади – и пятились вон, встревоженно оглядываясь через плечо. В таких случаях Лера всегда решительно направлялась к этому зеркалу и заглядывала в него в надежде увидеть то, что видят в нем они. Может быть, оно способно дать какой-то ответ? Может, присмотревшись повнимательнее к своему отражению, можно было получить какой-то ключ к загадке, какую-то информацию? Ничего не бывает просто так.

Лера напряженно вглядывалась в самую его глубину, где отражалось ее лицо и дверной проем в камеру прямо за ее спиной – но не более того. Недоуменно и разочарованно оглядываясь, она пытливо вглядывалась в него снова, но, несмотря на все свои старания, так и не могла понять, к чему приглядываются другие узники. Сколько бы Лера не проводила у зеркала, увидеть того, что видели там они, она не могла. Только лицо – и ничего особенного. Наверное, просто ее мозг еще не дошел до определенной точки развития, или – напротив, регресса. Возможно, ее мозги были еще не настолько задурманены.

Мысли путались. Беспорядочно они скакали по ее голове, пружиня на перетянутых нервными извилинами сосудам мозга, и, подпрыгивая на них, словно на гамаке, отлетали в разные стороны, ударяясь о стенки черепа, отзываясь болью в голове в самых разных местах – и, ударившись, стекали и падали куда-то вниз. Лера сама плохо понимала, о чем она думает. Она чувствовала, что в голове была каша, и до какой-то упорядоченности мыслительной деятельности было далеко. Но она чувствовала себя настолько отупевшей и апатичной, что даже особенно не расстраивалась по этому поводу. Кроме того, это самое нарушение упорядоченности мешало ей в полной мере осознать свою такого рода ущербность.

Что отражение? Оно было пустым. Лера могла подолгу стоять возле зеркала, рассматривая свое лицо. Волосы ее потускнели и блеклыми тонкими полосами обрамляли ее ввалившиеся в исхудавшее лицо щеки. Уголки рта ее были опущены, даже когда рот ее был чуть приоткрыт, а губы непроизвольно шевелились. Глаза, потемневшие и приобретшие какой-то пустой стеклянный вид, не выражали ничего. Даже когда она смотрела на себя угрюмо, опустив голову и устремив взгляд из-под бровей – они все равно, кажется, не выражали ничего.

Глаза – зеркало души. Это было понятно. Во всем были знаки, и ничего не бывает просто так.

Но где же в таком случае пребывала сейчас ее душа? Где застряла она, в какой западне, и не могла выбраться? Что происходит у нее внутри?

Когда Лера долго вглядывалась в зеркало, ее временами начинал посещать страх: а что, если у нее нет души? Что, если ее просто больше нет? Поэтому и глаза ее стали пустыми. Что, если как раз этим они и занимаются – вынимают из людей душу? Где же тогда ее душа? Кто она без нее, что от нее осталось?

– Лерка, опять ты тут торчишь? Что застыла – марш обратно.

В камеру.

Бездушные марионетки должны сидеть в столь же пустых, как и их сердца, камерах.

На данный момент времени в камере их находилось шесть – вместе с Лерой. Клавдия куда-то исчезла – просто в один из дней Екатерина Васильевна, поговорив с ней о чем-то вполголоса, вывела ее из комнаты и вернулась уже без нее. Не вернулась Клавдия ни в этот день, ни на следующий. Что-то подсказывало Лере, что девушка уже не вернется. Она не знала, куда та делась, но предполагала, что с ней случилось что-то плохое.

«Она умерла?» – отчаянно взывала Лера к доктору Громову, – «Ее убили?».

Голос доктора Громова отдавался откуда-то словно изнутри ее головы, разлетаясь эхом, покрывая поверхности ее мозга и растворяясь в нем.

– Да. Клавдии больше нет. И я бы советовал тебе вести себя как можно тише, если не хочешь последовать ее примеру. Видишь, до чего доводит нескромное поведение.

Спорить с доктором Громовым в данном случае не возникало желания – по правде говоря, Клавдия действительно вела себя нескромно. День за днем она занималась исключительно тем, что приставала ко всем, кто попадался в поле ее зрения все с тем же вопросом:

– Ну расскажи мне что-нибудь интересное, а? Ведь ты расскажешь?

– Клавка, прекрати, – мягко пресекала ее возбужденный монолог Надзирательница, заходившая в их комнату, чтобы раздать градусники.

После замечания Клавдия, как правило, замолкала – и в этом, пожалуй, заключалось изменение в ее поведении за последнее время. Она уже не реагировала озлобленностью на указания относительно своей назойливости. Вместо того, чтобы тихо бормотать грубости себе под нос, напоминая окружающим, «кем она является» и «что они обязательно об этом пожалеют», она в большинстве случаев залезала на кровать и сидела там, молча раскачиваясь, с интересом окидывая взглядом всех присутствующих и кривя лицо в гримасе, напоминающей улыбку. Она была похожа на маленькую обезьянку – такой же вертлявой она была, такой же назойливой, такие же гримасы она строила, так же забавно пыталась привести в порядок свой внешний вид – расчесывала волосы она с той же сосредоточенностью, с какой обезьяна обычно выщипывает блох из шерсти товарища.

Наверное, они решили, что она достигла своего максимального уровня развития, и больше с ней делать нечего, а потому попросту решили от нее избавиться. Для них это было нормально. Наверно, они решили, что лабораторные обезьяны им ни к чему. Поэтому они просто увели ее, мило улыбаясь – куда-то, откуда она не вернулась.

Криков не было. Ни криков, не плача. Судя по всему, все произошло быстро.

Лера вспомнила, как доктор Громов говорил о том, что она, Лера, ничего не понимает в науке – впрочем, как и в чем-либо вообще, и Клавдия на самом деле является не тем, чем кажется ан первый взгляд. Несмотря на производимое впечатление безнадежности, беспомощности и некоторой глупости, она являлась, по его мнению, вполне удачным экземпляром. По правде говоря, в последнее время Леру начали посещать некоторые сомнения по поводу неоспоримости умозаключений доктора Громова. Все-таки, судя по всему, он брал на себя слишком много – не являясь здесь определенно никем, приближенным к начальству, он за счет своего характерологического высокомерия имел много амбиций и позволял себе слишком много смелых решений, в которых на самом деле разбирался не так хорошо, как считал на самом деле или по крайней мере говорил об этом. В общем, к нему, вероятно, здесь все равно особенно не прислушивались. Может, поэтому он пребывал в таком мрачном расположении духа в последнее время?

И, может, поэтому он так активно взялся заниматься ей, Лерой? Может, у него была на это собственная корыстная цель, и он хотел привлечь к себе внимание?

Голос в голове молчал. Как ни странно, доктор Громов не пререкался. Невзирая на его потрясающее умение возмущаться мысленно так громко, что Лера слышала его голос в своей собственной голове.

Впрочем, настроение доктора Громова по каким-то причинам определенно стало волновать ее в меньшей степени, чем раньше – как и все прочие обстоятельства, связанные с особенностями пребывания здесь. Почему-то ей все-таки было достаточно спокойно.

Каспер маячил за окном.

По прошествии еще какого-то времени Лера обнаружила с удивлением, что, невзирая на постигающую ее апатию, у нее возникло желание общаться с людьми. Это было странно и очень непривычно, одиночество и недоверие было для нее совершенно нормальным, ведь она и дома привыкла быть одной.

Что-то в ней определенно переменилось, но она еще никак не могла понять, в лучшую ли сторону или нет.

Сказать по правде, доктор Громов ей несколько наскучил, да и он стал проявлять к ней меньше интереса. Выходить в коридор Лера по-прежнему опасалась, а общение с медицинским персоналом и вовсе было под запретом, созданным ее собственным сознанием, остававшимся непоколебимым.

Может быть, все-таки кому-нибудь из ее соседей можно было доверять? Все же они были в одном положении. Наверное, устав от одиночества и страха, ей попросту захотелось поделиться с кем-то своими переживаниями, выплеснуть их изнутри, тем более что люди, находящиеся в тех же условиях, способны были ее понять, если, конечно, еще не окончательно превратились в животных.

Тихонько наблюдая за соседями, Лера видела, что порой они ссорятся друг с другом, делая неадекватно агрессивные выпады – но ни до чего серьезного никогда не доходило, обычно узники быстро мирились или же были разогнаны по углам кем-нибудь из сотрудников.

– Чего уставилась? Отвернись!

Мариночка явно не подходила Лере на роль подруги.

Лера послушно отворачивалась. Хотя страха перед Мариночкой она уже не испытывала – все же она успела понять то, что обычно дальше ругани у Мариночки дело не заходит, и серьезной опасности она на самом деле не представляет.

– Рот на лоб вылез? Так же хочешь? Не смотри!

Лера уже давно не смотрела на Мариночку, опустив глаза в пол, покрытый коричневым линолеумом – который, к слову сказать, стал будто бы чуть ярче – возможно, на сей раз с особенной тщательностью помыли пол, но, по крайней мере, его бежевый оттенок прекратил так раздражать глаз. Мельком окинув ее взглядом, Лера тут же отворачивалась, но Мариночка, конечно, замечала – казавшаяся на первый взгляд отрешенной, безразличной и полностью погруженной в свои глубокие размышления, она на самом деле замечала все, что творилось вокруг, особенно остро реагировав на любой, даже самый маленький, знак внимания, оказанный в ее адрес. Реакция ее была всегда мгновенной:

– Отвернись немедленно! Ненавижу.

Столь агрессивные реакции были даны на каждого, кто имел наглость к ней приблизиться – исключений не было, доставалось даже работникам лаборатории.

– Отойди! – истошно кричала Мариночка при любом приближении к своей чувствительной персоне, – Не подходи ко мне, убирайся!

Подобные реакции, казалось, совершенно не пугали местных медиков. Наверное, агрессия была самой закономерной реакцией, возникающей у людей, попадающих в эти стены, а потому наверняка все к этому уже привыкли, и никакие крики, похоже, не производили ни на кого из работников впечатления, какими бы грубыми или непристойными они ни были.

– Я тебе сейчас уберусь! – решительно парировала в таких случаях Надзирательница, – Маринка, давай давление мерить.

– Уйди! Не трогай! Глаза за затылок закатились?

Вспышки ярости, по всей видимости, действительно были привычным делом, а потому быстро блокировались. Не вызывавшие страха, а потому не имевшие никакого смысла, они быстро потухали.

– Чего? Куда глаза закатились? – смеялась Надзирательница, – Нет, не закатились еще. Давай руку! Сейчас у тебя закатятся – дай руку, говорю!

Недовольно ворча себе под нос, Мариночка затихала, послушно протягивая руку.

– Лерка, а ты чего уставилась опять? Тебе тоже давление померить?

Отводя взгляд, Лера отмалчивалась.

– Чего уставилась? Давление померить? – продолжала кипятиться Мариночка, – Ладно. Смотри, – затем лицо ее расплывалось в слабой улыбке, – Я сегодня добрая, – заявляла она, обращаясь к Лере, – Можешь на меня посмотреть.

Все же, и Мариночка, по всей видимости, в последнее время несколько смягчилась. Но она, очевидно, оставалась все столь же неадекватной, а потому, пожалуй, не годилась Лере в друзья.

Лера все более недоумевала. Если верить доктору Громову, то Мариночка тоже, как и Клавдия, являлась одним из наиболее удачных экспериментов.

Лера ничего не понимала.

Еще один вечер пробивался последними осенними лучами в тюремное зарешетчанное окошко, расползаясь холодным тоскливым светом по бежевому полу и забираясь в глаза несчастных узников, отражаясь от их пустых радужных оболочек, словно делая безнадежные попытки вдохнуть в эти изувеченные глаза жизнь.

Ужин уже закончился, и к вечеру в камере стало тихо-тихо. Все отдыхали – каждый сам с собой, кто как – кто-то сидел на своей постели, кто-то разгуливал по камере взад и вперед, бормоча себе под нос.

Лера сидела на своей кровати, встав на колени перед окном и облокотившись грудью на подоконник.

– Правильно, – к ней подошла Алина, и Лера обернулась на ее голос, удивившись неожиданности поступка той. В последнее время Алина не засиживалась в кровати неподвижно, как раньше, а в основном тихонько ходила по камере, шевеля губами и устремив глаза куда-то наверх – но в беседу она, как правило, не вступала.

– Что правильно?

– Помолись, помолись, – голос ее был совсем тихим, – Бог там, на небе. Он все слышит.

– Бог?

– Хотя он не поможет тебе. Поздно, поздно…

Сокрушенно качая головой, Алина отошла от Лериной кровати, а Лера с тоской отвернулась обратно к окну. Алина нравилась ей, но ее печалило то, что она, судя по всему, отображала действительность тоже не в полной мере, как и многие здесь – а значит, заводить с ней знакомство, наверное, имело мало смысла. По крайней мере пока. Кто знает, если состояние ее уже поменялось, то ведь оно могло измениться и в последующем. Только вряд ли, конечно, в лучшую сторону.