Лаборатория зла
Шрифт:
Листья уже опали, и лес стоял почти голый, лишь в редких местах оставались ошметки не успевшей отвалиться от мокрых веток темной гнили. На земле стелилось грязное месиво, уже успевшее несколько прибиться первой изморозью. В трещинах коричневой грязи местами поблескивали тонкие бледно-белесые замерзшие полоски.
Каспера за окном что-то не было, но Лера почему-то не чувствовала из-за этого беспокойства. Сейчас ей не казалось, что в воздухе висела какая-то опасность. Более вероятно было то, что он замерз и решил отлучиться, тем более что имел он, в конце концов, право, после стольких дней верного дежурства под ее окном, хоть сколько-нибудь отдохнуть. Наверное, он понял, что сейчас она не ощущает беспокойства, а потому решил на какое-то время отойти, справедливо заключив, что она, в общем, и сама может во многом разобраться.
Сквозь спокойствие и некоторое безразличие к происходящему внутри Леры слабо постукивала тихая грусть. Где она? Что происходит с этими несчастными людьми? Почему они так ужасно выглядят, почему ничего не понимают? Что творится у них внутри? И что происходит в ней самой? А может быть, она все-таки не зря попала сюда – может, как одна из немногих оставшихся мыслящих, она должна что-то понять благодаря пребыванию в этих стенах с этими странными людьми – понять что-то важное, или совершить что-нибудь, помочь несчастным узникам?
Она ничего не понимала. В душе ее шевелились некоторые сомнения, причину которых она ощущала столь же слабо, неясно. Сомнения эти тянулись где-то внутри ее груди, словно нити, переплетаясь с нитями спокойствия, образуя в результате шевелящийся негармоничный по своему строению комок, который немного мешал, и от которого все-таки хотелось избавиться.
Надо было что-нибудь понять.
Лера отняла взгляд от окна и осмотрела присутствующих в комнате. Кто эти люди? Что с ними творится? Что происходит с Алиной?
– Уверуй, уверуй, – тихо прошептала ей Алина, проходя мимо, – Уверуй, и все будет ан лучше.
– Во что? – спросила Лера с отчаянием, устремляя свой горький возглас скорее в пустоту, чем к Алине, – Я ничего не понимаю. Во что мне верить?
Внезапно Леру охватило отчаяние. Замкнутость ее мира, суженность до запертых на сто замков стен, однозначно крепких, тлеющих листьев за окном да макарон на ужин, необычайная странность находящихся здесь людей, которых она не могла понять, как и непонимание того, что происходит с нею самой и что ждет ее впереди – все слилось вдруг в один яркий круговорот, вращающийся столь сильно, что голова ее закружилась. Лера ничего не понимала. Теперь она осознала это вдруг с необычайной ясностью: она просто действительно не понимала ничего, что происходит вокруг, ровным счетом ничего.
Ничего не бывает просто так. Но эта нелепая атмосфера, эти выжившие из ума люди – все вдруг показалось Лере неестественным, разрушая ее логический ход мыслей и сея семена сомнений в ее представлении о мире. Она просто ничего не понимала.
– Что делать? Как выбраться отсюда?
Соскочив со своей кровати, она с отчаянием осмотрела всех людей, окружавших ее. Взгляд ее упал на Лену. В последнее время Лена уже не была такой сердитой и не требовала выпустить ее отсюда, но лежала всегда непременно с высокомерным видом, невзирая на то, что частенько к ее руке была присоединена капельница. Она и сейчас лежала под капельницей, но это, казалось, ничуть ей не мешало – она не казалась ни сонливой, ни измученной. Даже подставив руку под иглу, открывающую ход в ее вену для неизвестной вязкой жидкости, она оставалась верна себе – лежала она, небрежно закинув ногу на ногу и подложив вторую, свободную руку под голову, словно она сейчас проходила какую-то совсем незначительную процедуру, или она доставляла ей удовольствие, или ее не существовало вовсе. Словно в кровь ее сейчас медленно, по капле, вливалась жизнь, разгоняющая румянец на бледных одутловатых щеках, а не смерть, которая висела неизбежной угрозой над каждым, кто находился в этих стенах.
– Что делать? – Лера подбежала к ней, – Лена! Ты знаешь?
Презрительно фыркнув, Лена нехотя окинула ее высокомерным взглядом:
– Чего тебе? Что ты хочешь делать?
– Как выбраться отсюда, Лена, скажи! Ты – храбрая. Ты знаешь…
– Конечно знаю, – незамедлительно ответила та, – Здесь все мое!
– Твое?
– Конечно мое. Здесь все принадлежит мне! – Лена вытащила руку из под головы и взмахнула ей, охватывая взглядом всю камеру, в которой они находились, – Здесь все мое, девочка – усекла? Веди себя повежливее. Или вообще уходи отсюда. Вон!
– Лена, – Лера окинула ее недоверчивым взглядом, и в тоне ее появились нотки сомнения, – Ты понимаешь, где мы? Ты можешь нам помочь?
– Конечно, понимаю, – Лена таращила на собеседницу глаза с опухшими веками, вращая зрачками высокомерно, но вместе с тем снисходительно, – Мы дома у меня, где же еще? Да ты присаживайся. А впрочем – иди, – Она устало махнула на Леру рукой, словно та была назойливой мухой, присевшей ей на плечо, и лениво отвернулась, – Иди. Устала я от тебя. Спать хочу.
Лера послушно отошла. Тревога не покидала ее. Теперь она поняла то, что Лена, которая, как она считала, имела какое-то представление об их местонахождении и хранила какую-то информацию, которая могла бы оказаться полезной для побега, на самом деле ничего не знала. Просто сознание ее блуждало где-то в неведомых Лере мирах, где-то в глубинах своего уже однозначно покалеченного мозга – а потому она просто-напросто считала, что находится у себя дома, а потому от нее не было на самом деле ровно никакой пользы, и показное ее самолюбие не скрывало ровным счетом ничего. Просто Лена не понимала, где она находится, и была тем беспомощнее от этого.
В Лерином сердце кольнула иголочка надежды – маленькая такая иголочка – а вдруг Лена притворяется? А может, она все-таки может помочь, просто сейчас она не в настроении, или Лера ей чем-то не угодила, и все можно исправить?
Она осторожно вгляделась в ее лицо, теперь от нее отвернутое. Самодовольные черты его чуть сгладились, припухшие веки были чуть опущены – Лена засыпала.
– Все мое! – пробормотала она в полусне уже самой себе, – Все мое. Уйдите все. Я у себя дома. Я не звала гостей. Дайте поспать. Уйдите! Все мое.
Леру охватило еще большее отчаяние, все сильнее и сильнее заливавшее внутреннюю полость ее несчастного сердца. Нет, Лена действительно ничего не соображала, и на ее помощь рассчитывать было бессмысленно. Маленькая иголочка надежды переломилась, оставив внутри крошечную занозу, отдававшую в сердце не то что бы болью, а скорее беспокойством и отчаянным желанием просто что-то понять.
Не до конца понимая, что делает, Лера решительно бросилась к Эльвире Борисовне, которая, по своему обыкновению, проводила время лежа в кровати – но не спала, а лежала, уставившись в потолок. Глаза ее были открыты, даже широко распахнуты, но выглядели они жутковато-пустыми, словно то, что эта женщина не спала, не имело никакого значения, поскольку тоже на самом деле не понимала ничего из того, что происходило вокруг.
Лера вспомнила, что рассказывал о ней доктор Громов. Если верить его словам, Эльвира Борисовна владела на самом деле всей необходимой ей, Лере, информацией, и готовила план побега, но связываться с ней не стоило, поскольку помимо возможной помощи она с той же вероятностью могла причинить Лере и вред.
Выхода не было. Движимая отчаянием, Лера бесстрашно рванулась к женщине и сильно затрясла ее за плечо, присев к ней на кровать.
– Помогите мне, помогите – слышите? Помогите мне, пожалуйста!