Чтение онлайн

Лера проходила по тропинкам парка всегда очень тихо, с большой осторожностью, словно опасаясь неосторожным движением осквернить его чистоту. Порой она поднимала голову от земли и всматривалась в прозрачные тени, неподвижно повисшие между деревьями. Но ничего особенного в этих зарослях не было – как бы внимательно она не смотрела, а красной куртки нигде не мелькало среди истончившихся веток. Каспера в больничном дворе по-прежнему не было.

И быть не могло.

После прогулки ужинали, и затем разбредались по палатам, усталые после насыщенного дня. Время до вечернего приема лекарств и подготовки ко сну пролетало всегда незаметно. Набегавшиеся за целый день, больные смиренно отдыхали в своих кроватях, по крайней мере большинство из них, и лишь только некоторые по-прежнему болтались по коридору, стереотипно рассекая его взад и вперед, погруженные в свои мысли и бессвязное бормотание, да совсем слабые залеживались в своих постелях. Для самой же молодой и активной части отделения начинался вечер душевных посиделок – сбившись парами или маленькими группками, больные усаживались на кроватях, устраиваясь поудобнее, и начинали вести свои разговоры – весь вечер сидели они, беседуя друг с другом спокойно, вполголоса, и разговоры эти были такими теплыми, такими уютными, почти домашними, что Лере казалось, что она могла слушать их бесконечно. Порой во время таких вечеров она укладывалась в кровать, свернувшись калачиком и подложив ладонь под щеку, и долго молчала, всматриваясь в окружающие ее лица, и слушала, слушала, не проронив ни слова – так захватывали ее все услышанные ею истории, так интересен ей был каждый из присутствующих здесь, так хотелось ей знать о каждом человеке как можно больше, с таким живым интересом и сочувствием прониклась она к людям, с которыми она оказалась в этом необычном месте, так жадно она впитывала их рассказы, словно губка – влагу, спасающую ее от безнадежного засыхания. Слушать других людей казалось Лере очень полезным, из каждого немыслимого рассказа, наверное, можно было извлечь какой-нибудь опыт.

Как и ожидала Екатерина Васильевна, Лера подружилась с местными девочками, и каждая из них пробудила в ней живой интерес как к своей персоне лично, так и к жизни вообще, подчеркивая интерес, вызванный бросающейся в глаза разницей между людьми. Девочек было много – все они были разные, и у каждой их них была своя беда, своя история, не менее значимая, чем любая другая. У каждой девочки, находящейся здесь, была своя лаборатория зла, и каждый ее филиал точил человека изнутри, медленно, с выраженной методичностью выкручивая шестереночки, на которых крутилась душа каждого – чья-то лаборатория уже сдавала обороты, поднимая белый флаг в ответ на лечение, чья-то еще совершенно не успела сбавить скорость. Но Лера верила в каждую из своих новых подруг, искренне желая всем выздоровления не в меньшей степени, чем самой себе.

На соседней от Леры кровати лежала Маша. Несмотря на свои двадцать два года, Маша выглядела едва ли на семнадцать – таким чистым было ее бледное личико, таким невинным, имевшим обычно какое-то по-детски растерянное выражение.

У Маши была жизнь как у всех людей – она проживала в квартире с родителями и училась в институте. Каждое утро она вставала и отправлялась на занятия, чтобы выучиться на экономиста, после чего, как правило, возвращалась домой читать книги, изредка посвящая свое свободное время встречам с подругами.

Маша была в меру скромной, и круг ее общения тоже был совершенно культурным. Она не ссорилась с родителями, не болталась по улице непонятно где, не водилась с сомнительными молодыми людьми, не употребляла алкоголь и не интересовалась наркотиками, да и вообще не вписывалась никогда ни в какие истории, даже в годы подросткового периода. Она просто была хорошей девочкой, каких много – домашней и покладистой, доброй и отзывчивой для своих подруг, со светлой головой и миловидной внешностью.

Возможно, эта самая внутренняя доброта и необыкновенно тонкая чувствительность к событиям внешнего мира и сгубила Машу.

Началось все с того, что один раз, добросовестно спеша в институт, Маша чуть не попала под машину. Переходила дорогу она, как всегда, по всем правилам – только на зеленый свет, но водитель машины, торопясь, вероятно, куда-то тоже, не желал останавливаться и пропускать девочку, осторожно проходившую по пешеходному переходу. Остановился он только тогда, когда уже оказался возле самой Маши, которая успела лишь обернуться, растерянно уставившись на своего обидчика, искренне не ожидая беды. Отнесясь равнодушно к этому светлому и искреннему блеску в глазах, заполнившихся испугом, он и не подумал извиниться. Высунувшись в окно, он обругал Машу, после чего столь же резко тронулся с места, как и очутился перед нею, а Маша так и застыла в растерянности посередине дороги, пока один из пешеходов, проходя мимо, не толкнул ее плечом:

– Чего встала? По сторонам надо смотреть!

Очнувшись, Маша поспешила в институт, но шла она туда скорее на автомате, была рассеянна – так шокировало ее то, что люди – такие же, как и она, могут быть таким грубыми, такими равнодушными. Этот человек мог ее сбить, вот только что, только что, минуту назад она могла умереть – а им всем было все равно. Ее бы не стало – а мир бы ничуть не изменился, он бы остался прежним, люди точно так же сновали бы туда и сюда по пешеходному переходу, а машины точно так же проезжали бы на красный свет светофора – эта трагедия ничему бы не научила их, и смерть ее была бы бессмысленной, как и жизнь, конец которой никак бы не повлиял на структуру этого мира.

Маша поняла вдруг еще одно – для того, чтобы обеспечить себе безопасность, недостаточно делать все по правилам, потому что всегда обязательно найдется тот, кто может вторгнуться в ее жизнь, эти самые правила нарушив, и ничуть не впечатлившись тем, что погубил ее жизнь. Ощущение контроля над своей безопасностью Машино пошатнулось.

В метро была давка, как всегда. Еще не оправившись от полученного шока, Маша смотрела на людей все так же растерянно, и от этого с большей внимательностью и опасениями, нежели обычно.

Непроизвольность ее внимания, направленного на людей, доказала то, что от людей можно было ждать опасности в любую секунду, даже самую непредвиденную.

В тот день Маша с ужасом наблюдала то, как люди, ограниченные в пространстве, стесненным условиями метро, толкают друг друга с искаженными лицами. Им наплевать на то, что кому-то от их толчков становится больно, что у кого-то может стать плохо с сердцем, и кому-то трудно дышать. Если тебе в давке сломают ногу или у тебя закружится голова, и ты упадешь в обморок, это никого не впечатлит. Никто тебе не поможет, скорее в подобной ситуации найдется тот, кто не устоит против соблазна воспользоваться твоим жалким положением и под шумок увести сумку, кошелек или мобильный телефон.

Маша стояла, прижав сумку к самому сердцу, стиснув зубы и задрав голову к потолку – только бы не упасть, только бы выстоять это испытание. Ей казалось, что электричка едет нестерпимо долго.

Наконец она доехала до института, но от этого ей не стало легче. В стенах здания студенты то и дело бегали туда и сюда, все так же бесцеремонно толкаясь, чем приводили Машу в состояние беспомощного оцепенения.

Выйдя на перерыве во двор, чтобы отдышаться, она подняла глаза к небу и вдохнула свежего воздуха. Это, казалось бы, помогло, но в этот момент взгляд ее упал на давно не ремонтировавшуюся крышу здания, и у нее перехватило дыхание от ужаса. Сколько в городе домов, где не ремонтированы крыши? В любой момент огромный кусок старой черепицы или треснувшей бетонной плиты в стене мог обвалиться на голову. И никому до этого не было дела, всем было все равно! Пока кто-нибудь не пострадает, крыши не починят. Да даже если и пострадает, то все равно не факт, что что-нибудь приведут в порядок сразу.

Охваченная ужасом, Маша поехала домой. Нервы ее были напряжены настолько, что она не могла сосредоточиться ни на чем, кроме дороги – дрожь била ее тело, ей казалось, что в любую минуту может случиться что-то плохое, что-то страшное, что способно угрожать не только ее безопасности, но и собственно ее жизни.

Добравшись до дома, Маша легла в постель, накапав предварительно тридцать капель валерианы в маленькую мензурку, но это не принесло успокоения. В кровати было гораздо спокойнее – здесь она могла укрыться от этого страшного мира, но тревога не отпускала ее, и, несмотря на то, что она пролежала в своей комнате целый вечер и целую ночь следом, выспаться ей не удалось – стоило только уснуть, как ей начинали сниться кошмары, где у серых истрепанных зданий рушились стены, а люди, разбегаясь в отчаянной панике, словно обезумевшее стадо антилоп, затаптывали друг друга, пытаясь спастись, обезумев настолько, что не замечали других людей, встающих у них на дороге, охваченных точно таким же страхом.

На следующее утро она так же пошла в институт, и еще мужественно ходила туда в течение нескольких дней, но легче ей не становилось – отныне страх всюду преследовал Машу, спокойнее ей становилось лишь тогда, когда она попадала домой. Захлопнув за собой дверь квартиры, она еще долгое время стояла в прихожей, прижавшись спиной к входной двери, прикрыв глаза и пытаясь унять безумно колотящееся сердце, не в силах поверить в то, что она наконец очутилась в безопасности.

Ни о какой учебе, разумеется, не могло быть и речи. Страх захватывал ее настолько, что становился вторым ее существом, прочно осев где-то внутри, рассредотачивая внимание и заставляя сердце биться о виски до боли.