Чтение онлайн

Она хотела бежать. Бежать и прятаться. Она хотела найти безопасное место, но где же ей было его найти, если она не находила защищенности даже дома?

Кто сказал, что не выйдет из строя стиральная машина? Что не взорвется лампочка на потолке, разметав люстру на тысячи горячих осколков, способных вонзиться на скорости в живую плоть? Что не упадет шкаф, раздавив ее заживо, как человек может запросто раздавить панцирь улитки носком ботинка? Что ее дом не взлетит на воздух, заминированный через подвальное помещение какими-нибудь террористами или попросту сумасшедшими? Что не сломается система подачи воды, когда она принимает душ, и она не сварится заживо, когда из крана польется вдруг крутой кипяток, преградив проход холодной струе?

Маша металась по квартире.

Кто знает – может, кто-то залезет к ней в окно. Это так просто – ведь она живет всего лишь на третьем этаже. Чего это стоит для того, кому этого и вправду захочется?

Едва она вечером ложилась в кровать, как ей начинало казаться, что стоит ей закрыть глаза, как тут же в окне появится зловещий темный силуэт, держащий в руке кинжал, ожидающий минуты, когда она забудется сном – пусть неглубоким и поверхностным, насквозь пропитанным кошмарными сновидениями, но вполне достаточным для того, чтобы поймать мгновение и вонзить коварное острие в ее внутренности, без труда пропоров ее тонкую кожу? Чего стоит разбить окно, разве стекло – это прочный материал?

Маша не спала ночами. Она металась по квартире взад и вперед, не в силах выдерживать страха, не покидавшего ее ни на минуту, высасывающего из нее силы и лишавшего ее сна, что еще больше истощало ее.

Она пробовала задергивать шторы, чтобы не видеть зловещего железного карниза, чернеющего на фоне темного ночного неба. Это не помогало – ведь перекрыть видимость источника страха не значит лишиться его.

Маша металась в отчаянии, и сердце ее колотилось так, словно уже поднялось из грудной клетки куда-то к горлу, готовое в любую секунду выпрыгнуть и разорваться.

Спасения не было. Безопасности не было нигде – ни на улице, ни даже дома. Ей было некуда бежать, негде укрыться от своих страхов, негде скрыться от чутких насмешливых глаз своих врагов. А потому Маша не видела выхода.

Не в силах больше терпеть страха, гонимая отчаянной невозможностью искать спасения, Маша, не понимая, что делает, схватила кухонный нож и решительно перерезала себе вены. Родители, конечно, заставшие ее за этим занятием, тотчас же отобрали у нее нож и вызвали «Скорую помощь».

Так Маша оказалась здесь. Теперь ей стало спокойнее, и она уже могла говорить обо всем происходившем с нею с достаточной осознанностью и, на фоне проходимого лечения, даже без чувства стыда, понимая то, что все, что случилось, происходило лишь на самом деле у нее внутри, это был фильм, проигранный для одного человека. Она рассказывала обо всем без особой охоты, но все же уже без стыда и страха. И, так же, как и Лера, пыталась уложить в своей голове то, что последний период ее жизни был вымышленным, ненастоящим, пытаясь осознать то, что все это помрачение было лишь болезнью. Задумываясь над этими вопросами, Маша еще не решила для себя окончательно, как к этому относиться, и порой замыкалась в себе настолько, что решительно не хотела ни с кем говорить, мучаясь вопросом, как перенести все, что случилось с нею, рассматривая шрамы на руках и думая, как жить с этим дальше. Но все же было заметно, что с каждым днем Маше становится все лучше и лучше. Глаза ее со временем стали приобретать живой блеск, постепенно вытравливая страх и подозрительность из своего взгляда. Наблюдая за Машей, Лера начала замечать, что соседка в последнее время стала улыбаться все чаще и чаще, и улыбка эта становилась все более искренней, все более уверенной, а это означало то, что Маша выздоравливает.

Через две кровати от Леры лежала другая девушка. Она была совсем не такая, как Маша, но нравилась ей ничуть не меньше. Открытое лицо, широкая улыбка и редкое имя – Марита, все это привлекало к ней других, как и неизменная жизнерадостность девушки, в которой, впрочем, все же было что-то нездоровое, как и порой непредсказуемые перепады ее настроения.

Марите было двадцать пять. Она работала учительницей в школе, и профессия эта всецело отражала ее доброту и светлость ее души. Марита выбрала профессию сама, и вот уже несколько лет как увлеченно учила детей русскому языку и литературе. Ее не расстраивало ничего – ни маленькая зарплата, ни скверные выходки, которые выделывали порой ее маленькие подопечные. Марита, казалось, никогда не уставала – со всем терпением она из раза в раз объясняла одно и то же маленьким озорникам, старясь возиться с каждым из них в отдельности, а не только со всем классом в целом. Что бы ни выделывали ее малыши, она никогда не сердилась, даже когда они не учили домашнего задания, разводили грязь в тетрадках или пулялись бумажными шариками друг в друга. Терпеливо она занималась с каждым ребенком, пытаясь всеми силами найти индивидуальный подход в каждом конкретном случае, не уставая объяснять значимость Пушкина и Тургенева, прививая малышам азы культурного поведения и значимость эрудированности. Когда малыши писали диктант, Марита неторопливо прохаживалась по рядам, с серьезностью заглядывая в тетрадку каждого, склоняясь к любому, кому нужна была ее помощь, кто расстраивался по причине того, что все еще не научился держать ручку в пальцах уверенно и выводить буквы на бумаге ровно. Марита любила детей всей душой, и дети любили Мариту. Все их шалости, направленные порой и на нее лично, были сделаны не со зла, а от чистого детского озорства, и Марита это понимала, не обижаясь ни на кнопки, подложенные на стул, ни на записки со всякими глупостями, написанные неровным детским почерком, попадавшие порой к ней на стол неизвестно откуда. Марита искренне верила в свет, который излучали дети, вкладывая в них всю надежду на лучшее в этом мире, и на прекрасное будущее. Она старалась учить их добру, не жалея сил для того, чтобы души их, несмотря на невзгоды постепенного взросления, остались светлыми – она считала себя обязанной нести добро и приложить все возможные усилия для того, чтобы мир стал лучше.

Работа была для Мариты почти всем, но доброты и энергии ее хватало и на родственников, и на многочисленных друзей – Марита любила людей, как любила мир в принципе, и двери ее гостеприимного дома всегда были открыты для гостей, а на лице всегда сияла улыбка.

Когда в психике ее произошли изменения, Марита не могла сказать наверняка. Просто в какой-то момент своей жизни она поняла вдруг, то вся ее неуемная тяга к добру – неспроста, что добро, сиявшее в ее душе, было даровано ей потому, что она родилась на небесах, и, в сущности, является светлым ангелом, ниспосланным с небесного царства, призванным творить добро, чтобы спасти мир от всего черного, что есть в нем сейчас и предупредить дальнейшее развитие его темных сторон. В мире происходила борьба добра и зла, и она, Марита, посланница небес, должна была победить все зло, выступив на стороне света.

Осознание это принесло Марите ощущение безграничного счастья и необыкновенного прилива сил, данных ей для того, чтобы суметь достойно выстоять в этой борьбе. Чувство собственной значимости подстрекало ее, ответственность не пугала. Переполненная счастьем, светлой энергией и неудержимой жаждой творить добро, Марита перестала спать ночами. Круглыми сутками она носилась как вихрь, воображая себя светлой стрелой, пущенной с небес, кометой, несущей теплоту и свет, и, счастливая и окрыленная, бегала по улицам и кружилась, словно маленькая девочка, крича и смеясь, призывая людей быть добрыми и предлагая исцелить все их заболевания, что было посильно ей благодаря небесному происхождению. Она кружилась и пела, а люди шарахались от нее. На тот момент она не понимала своей неадекватности, ею двигало счастье, и пугливые шараханья людей она расценивала как растерянность – никогда прежде им не приходилось сталкиваться с посланницей небес, и они не знали, как с нею быть.

Впрочем, что делать с посланницей небес, люди все-таки поняли. К счастью для себя, Марита не успела заглянуть в школу – ее госпитализировали раньше, прямо с улицы.

Очутившись в больнице, она не чувствовала ни страха, ни агрессии – ей совершенно неважно было, где она находится – главное, чтобы вокруг были люди, которые нуждались в ее доброте.

По прошествии некоторого времени, проведенного в интенсивном лечении, Марита поняла вдруг все, что с нею случилось. Жизнерадостность ее не ушла, но щеки ее порой еще прожигали слезы стыда – таким глупым ей казалось то, как она выглядела на улице, таким ужасным осознание того, что она чуть было не явилась в таком виде в школу и не предстала перед своими детьми в обличье ангелицы. Как бы она смогла учить их дальше, если бы это случилось? Как бы они стали относиться к ней? А родители? Нет, ее бы однозначно уволили – это точно, а Марита не представляла своей жизни без детей, к которым она так привязалась.

Впрочем, энергичность и вера в лучшее, движущие Маритой на протяжении всей ее жизни, сыграли свою роль и в течении ее болезни – по счастью, у нее хватало сил и оптимизма, чтобы справиться со своим состоянием, перебороть горечь от перенесенного эпизода, испытать благодарность к врачам за свое лечение, перебороть чувство стыда и подойти со всею серьезностью к вопросам выздоровления.

Марита нравилась Лере, как она и не могла не нравиться другим. Лера знала, что Марита – сильная. А это означало то, что она непременно поправится.

Совсем иная ситуация была у Виктории. Девушка лежала тут же, в этой же палате, но, в отличие от Мариты, у нее не было и следа жизнерадостности. Напротив – все в ее жизни было не так, неправильно, все получалось неуклюже, не так, как бы ей хотелось. По крайней мере, так казалось Вике.

Ей было двадцать лет, и она обучалась в университете на историческом факультете.

Вика всегда отличалась некоторой замкнутостью, ранимостью и неуверенностью. Каждую свою неудачу она принимала очень близко к сердцу, не в силах избавиться от склонности к драматизации событий.

В школе красотой Вика не отличалась, и никто из молодых людей не пытался за ней ухаживать. Наверное, в силу своей замкнутости и застенчивости, она казалась неинтересной – одноклассникам просто не о чем с ней было говорить, и все их общение ограничивалось лишь тем, что Вику порой дразнили, даже не подозревая о том, как больно ее ранят насмешки и как сильно она плачет, когда остается одна. Порой кто-нибудь из девочек делал попытки с ней подружиться, но всякий раз, когда кто-то подходил к ней с целью завести разговор, Вика терялась. Она краснела и смущалась так, что не могла говорить, надеясь на то, что она может быть кому-нибудь интересна, обмирая от ужаса при мысли о том, что может сказать что-нибудь не так, и человек не захочет больше с ней говорить, и до конца не веря в то, что она правда может кому-то понравиться. Пока она собиралась с духом, чтобы поддержать разговор с подошедшей к ней однокласснице, проходило время – момент был упущен, и девочка, не найдя ничего интересного в разговорах с Викой, уходила к кому-нибудь другому, а Вика опять оставалась одна, виня себя за нерешительность. Впрочем, ей было не привыкать.

А девочке так хотелось дружить. Дома она сидела в своей комнате, глядя в окно на сгущающиеся сумерки, и тихо плакала от грусти, одиночества и ощущения собственной ущербности. Сумерки полыхали за окном тысячей красок, свежий ветерок робко проникал в дом через щель в форточке, так заманчиво призывая ее выйти на улицу – но Вика оставалась дома, потому что некому было пойти с ней гулять, и все ее вечера не менялись ни с одним из пришедших лет – годы летели, а изо дня в день Вика по-прежнему просиживала у окна, с тоской глядя на опускающийся на город вечер, жадно прислушиваясь к крикам, проникающим в щель в форточке, и раздававшимся порой с улицы веселому гвалту и хохоту. Больше всего на свете ей хотелось оказаться там, где она тоже сможет вот так беззаботно смеяться над глупыми шутками – ей просто очень хотелось, чтобы кто-то был рядом, чтобы кто-то мог отвлечь ее от собственных тоскливых мыслей. Но такая жизнь была не для нее. Друзья и любовь – это роскошь, которая не предлагается таким ущербным, как она, закомплексованным не место в этом мире. Здесь ее никто не ждет. Вздыхая, она отводила взгляд от окна и лишь тоскливо опускала глаза обратно в тетрадку, чтобы продолжать делать уроки. Больше ей ничего не оставалось.