Чтение онлайн

Какъ не велико было его изумленіе при вид карлика въ такомъ неподходящемъ для него мст — его начинало мучить предчувствіе, что это не къ добру — ему некогда было предаваться размышленіямъ: ночь приближалась и надо было непремнно вызвать мать изъ часовни. Улучивъ минуту, когда Яша снова раскрылъ глаза, онъ чихнулъ, разсчитывая этимъ привлечь его вниманіе, и сдлалъ ему знакъ, чтобъ онъ разбудилъ матъ.

Какъ на зло, въ эту самую минуту ораторъ, съ жаромъ развивавшій какой-то тезисъ своей проповди, перегнулся всмъ корпусомъ черезъ каедру и, неистово жестикулируя правой рукой, впился глазами въ маленькаго Яшу — такъ по крайней мр казалось ребенку — словно угрожая напасть на него, не въ переносномъ, а въ буквальномъ смысл слова — если онъ пошевельнетъ хоть однимъ мускуломъ. Бдный мальчикъ сидлъ ни живъ, ни мертвъ: онъ не въ состояніи былъ двинуться съ мста, хотя и замтилъ, что Китъ длаетъ ему знаки. Онъ и заревлъ бы, да боялся пастора и, какъ очарованный, глядлъ на него во вс глаза.

— Нечего длать, надо идти напроломъ, ршилъ Китъ. Онъ тихонько подошелъ къ матери и, схватилъ малютку «за шивороть», какъ сказалъ бы Дикъ, если бы былъ свидтелемъ этой сцены.

— Тс! мама, или за мной, мн надо теб что-то сказать, шепнулъ онъ ей.

— Гд я? спрашивала м-съ Неббльзъ, пробуждаясь отъ сна.

— Все въ этой же благословенной молельн, угрюмо проворчалъ сынъ.

— И правда, что благословенная! если бы ты зналъ, Китъ, какая назидательная проповдь!

— Знаю, знаю; выйдемъ отсюда поскоре, да говори потише, а то вс на насъ смотрятъ. Возьми Яшу за руку и идемъ.

— Стой, сатана, стой! вдругъ прогремло съ каедры.

— Пасторъ приказываетъ теб остановиться, шепнула мать.

— Стой, сатана, стой! раздалось еще громче. — Не искушай женщины, внемлющей теб, и слушай гласа того, кто взываетъ къ теб! Смотрите, онъ уноситъ агнца изъ стада! неистово закричалъ проповдникъ, указывая на младенца, котораго несъ Китъ. — Онъ уноситъ драгоцннаго агнца. Онъ тутъ бродитъ, какъ волкъ въ нощной тиши, и соблазняетъ нжныхъ агнцевъ!

Китъ былъ самаго миролюбиваго характера, но и его это воззваніе вывело изъ себя. Къ тому же, онъ волновался, боясь, что опоздаетъ и не исполнитъ въ точности даннаго общанія. Онъ повернулся всмъ тломъ къ пастору и громко сказалъ:

— Неправда, никакого агнца я не уношу. Это мой братъ.

— Это мой братъ! кричалъ пасторъ.

— И не думаетъ быть! съ негодованіемъ возразилъ Китъ. — Съ чего это вы взяли и съ какой стати вы мн даете такія названія? Что я вамъ сдлалъ? Будьте уврены, что если бы не крайняя необходимость, я бы не увелъ ихъ отсюда; а кабы вы не вмшались, мы бы ушли потихоньку, безъ всякаго скавдала. Можете ругать сатану сколько вашей душ угодно, меня только оставьте въ поко.

Съ этими словами онъ вышелъ изъ часовни. За нимъ послдовала и мать съ Яшей. Очутившись на свжемъ воздух, онъ отрезвился отъ волненія и у него осталось лишь смутное воспоминаніе о молельщикахъ, проснувшихся отъ криковъ проповдника и удивленно озиравшихся вокругъ, и о Квильп, не сводившемъ глазъ съ потолка, словно онъ и взаправду не слышалъ и не видлъ того, что происходило передъ его глазами.

— Ахъ, Китъ, что ты надлалъ! теперь хоть и глазъ не кажи въ эту часовню, жаловалась мать, поднося платокъ къ глазамъ.

— Тмъ лучше, я буду очень радъ. Скажи на милость, что дурного въ томъ, что мы немного повеселились въ прошлую ночь, и почему ты нашла необходимымъ идти на другой день въ молельню каяться передъ этимъ чудакомъ? Мн, право, стыдно за тебя, мама!

— Что ты, сынокъ, ты самъ не знаешъ, что говоришь. Грхъ, тяжкій грхъ!

— Отлично знаю, что говорю. Никогда я не говорю, что гршно веселиться и быть въ хорошемъ расположеніи духа, и что грхъ носитъ воротнички, какъ проповдуютъ эти чудаки, которые считаютъ себя праведниками потому, что обходятся безъ нихъ. Ну, хорошо, я не буду больше объ этомъ говорить, если ты только перестанешь плакать. Мы вотъ какъ сдлаемъ: ты возьмешь на руки маленькаго — онъ будетъ полегче — а я понесу Яшу, намъ надо торопиться, — я дорогой скажу теб новость, которой ты никакъ не ожидаешь. Вотъ такъ-то лучше! Теперь ты совсмъ другой человкъ. Никто не скажетъ, что ты только что была въ часовн, и я надюсь, что ты ужъ больше никогда туда не заглянешь. На, бери ребенка, а ты, Яша, ползай ко мн на спину, держи меня крпко за шею и слушай, что я теб скажу, Яша: если когда нибудь какой нибудь пасторъ, въ род этого, назоветъ тебя или твоего братишку агнцемъ, скажи: и слава Богу! Пусть, молъ, почаще говоритъ такую правду и прибавь еще, что если бы онъ самъ былъ больше похожъ на агнца, чмъ на мятную подливку [1] , не былъ бы такимъ дкимъ и кислымъ, — для всхъ было бы гораздо лучше. Такъ ты ему и скажи, Яша.

Своей полушутливой, полусерьезной болтовней Китъ развеселилъ и мать, и дтей, и самого себя, и онъ достигъ этого очень просто: сказалъ себ, что надо быть веселымъ, и только. Дорогой онъ разсказалъ матери о своемъ разговор съ незнакомцемъ въ контор нотаріуса, вслдствіе котораго и долженъ былъ, волей-неволей, прервать торжественную проповдь въ молельн.

М-съ Неббльзъ порядкомъ струсила, когда узнала, чего отъ нея ожидаютъ. У нея голова кругомъ пошла: съ одной стороны — неслыханная честь проздиться въ почтовой карет; съ другой — на кого-жъ оставить дтей? Кром того, блье, какъ нарочно, въ стирк; въ ея гардероб кое-чего не хватаетъ. Но все это, по увренію Кита, пустяки въ сравненіи съ тмъ счастіемъ, которое ей предстояло — увидть миссъ Нелли и привезти ее съ такимъ почетомъ домой.

— Спши, мама, намъ осталось всего десять минутъ, говорилъ Китъ, входя въ комнату. — Вотъ теб картонка, сложи въ нее все, что нужно, и отправляемся скорй.

Не стану подробно описывать, какъ Китъ, впопыхахъ, набросалъ въ картонку такихъ вещей, которыя ни въ какомъ случа не могли понадобиться его матери, и забылъ уложить т, которыя ей были необходимы въ дорог; какъ пошли за сосдкой и насилу-то насилу уговорили ее присмотрть за дтьми въ отсутствіе матери; какъ дти расплакались, услыхавъ, что мама узжаетъ, и какъ они весело смялись, когда имъ пообщали купить какихъ-то неслыханныхъ и несуществующихъ игрушекъ; какъ мать, прощаясь съ ними, долго-долго ихъ цловала, такъ что Китъ чуть было не разсердился, но это ему никакъ не удавалось, и т. д. Скажу только, что они просрочили всего нсколько минутъ: когда они подходили къ контор нотаріуса, у подъзда уже стояла почтовая карета.

— Четверней! прошу покорно! воскликнулъ Китъ, пораженный такимъ великолпіемъ. Да ты понимаешь ли, мама… вдь ты подешь въ этой карет! Вотъ моя мать, сударь, она къ вашимъ услугамъ, обратился онъ къ незнакомцу.

— Отлично, отлично, сказалъ незнакомецъ. — Вы, пожалуйста, сударыня, не безпокойтесь. Я уже обо всемъ позаботился и вамъ будетъ очень удобно хать. А гд же сундукъ съ новыми платьями и вещами для нихъ?

— Онъ здсь, сказалъ нотаріусъ. — Христофоръ, поставь его въ карету.

— Пожалуйте его сюда. Вотъ онъ уже и на мст, говорилъ Китъ.

— Теперь садитесь!

Незнакомецъ подалъ руку м-съ Неббльзъ и самымъ деликатнымъ манеромъ подсадилъ ее въ экипажъ, а затмъ и самъ слъ рядомъ съ ней.

Взвились ступеньки, захлопнулись дверцы и карета покатила. Мать Кита высунулась изъ окна и, махая мокрымъ платкомъ, выкрикивала сыну разныя наставленія относительно дтей, но ихъ, разумется, кром нея, никто не слышалъ.

Китъ стоялъ посреди улицы и со слезами на глазахъ слдилъ за удалявшимся экипажемъ. Слезы эти были вызваны не прощаніемъ съ матерью, а мыслію о возвращеніи тхъ, кого она должна была привезти. «Он ушли отсюда пшкомъ, некому было даже и проводить ихъ, а вернутся четверней, подъ покровительствомъ этого богатаго господина, который называетъ себя ихъ другомъ», мысленно разсуждалъ онъ. «Настанетъ конецъ ихъ невзгодамъ и ужъ наврно она забудетъ о томъ, что учила меня писать…»

Долго еще думалъ о чемъ-то Китъ, глядя на сверкающія линіи фонарей, такъ долго, что нотаріусъ и м-ръ Абель — они тоже возвратились въ комнаты, когда уже совершенно умолкъ стукъ удалявшагося экипажа, — недоумвали, что бы такое могло задержать его на улиц.

Оставимъ Кита съ его мечтами и возвратимся къ Нелли, чтобы продолжать прерванный разсказъ о ея жизни и приключеніяхъ.

Однажды вечеромъ, слдуя, по обыкновенію, издали за двумя сестрами, во время ихъ прогулки по берегу рки, Нелли запоздала въ лсу. Эти прогулки были единственнымъ удовольствіемъ бдной двочки: он хоть на-время отвлекали ее отъ гнетущей заботы. Близость къ двумъ сестрамъ, которымъ она такъ горячо сочувствовала, печальная судьба которыхъ напоминала ей ея собственное горькое одиночество, доставляла ей неизъяснимую радость, хотя эта радость была изъ тхъ, что начинаются и заканчиваются слезами.

Вечеръ былъ восхитительный, тишина въ воздух невозмутимая. И небо, и земля, и тихо плещущая вода, и мягкій звукъ едва слышнаго вдали колокольчика, все согласовалось съ душевнымъ настроеніемъ горемычнаго ребенка, возбуждая въ ея ум не картины дтской жизни съ ея забавами и игрушками, а лишь успокоительныя мысли, умаляющія сердечную боль. Уже стемнло; сумерки смнились темной ночью; сестры давно уже ушли, а двочка все сидла, не двигаясь съ мста, чувствуя себя въ этой тишин, въ этомъ общеніи съ природой далеко не столь одинокой, какъ если бы она была въ освщенномъ людномъ мст.