Чтение онлайн

«Ну конечно, я читала о них. Это классика фэнтези».

– И что же, – услышав про армии и про Героев, девушка ещё больше заинтересовалась, – если они могут служить, значит, понимают нашу речь?

– Конечно, понимают! Все создания Божии понимают словеса человеков, госпожа Алиса, даже презренные гоблины… Есть простые дендравы, а есть которые рангом повыше, так те даже сами говорить могут, только немного и шепеляво, будто у их орехи во рту. А уж офицеры доступно излагают, как бы понятно.

– А вот ты, Маюта, с ними встречался в жизни-то?

– Не. А дядька Игралик встречался.

Алиса хмыкнула, представив себе шагающие деревья, у которых «корни во все стороны торчат».

– Пахма, а дендравы эти, они добрые или злые?

– Деревяшки-то? – мужик задумался. – А Господь их ведает. Ежели дикие, которые магические колодцы охраняют, шахты или ещё что, так бывают и злые. Близко к им и не подойди, враз ветвями поймают, корнями заплетут и раздавят, одно мокрое место и останется. А которые в армии чьей, так ничего, вежливые такие, обходительные, значить. У Героев, у их не забалуешь.

– А какие здесь бывают Герои?

Скрывая невежество, она предусмотрительно вставила «здесь» – дескать, «там-то» я Героев видала-перевидала, даже целые толпы, а вот здесь не довелось пока.

– Это дворяны. Те, которые под свою руку могут какую ни на есть армию собрать.

– И что же они делают с этой армией?

– Известно что.

– Что?

– Бьются.

– С кем?

– Известно с кем. Друг с дружкой.

– А зачем?

– Да леший его знает! – недовольно отозвался Игралик с извечным раздражением простого человека в отношении «дурачков-аристократов». – Энто дело господское, мы в энтом ничего не понимаем… Косынку-то накиньте, леди Алиса, а то ить стража…

Алиса послушалась и даже, смочив край платья, вытерла лицо.

Дорога мало-помалу становилась шире и оживлённее, перерастая в большой проезжий тракт; уже появились на ней и другие повозки, телеги, медленно ползущие к городу. Мимо пылили всадники; группы богомольцев, распевая религиозные гимны, двигались в том же направлении. С высоты воза Алиса с любопытством глазела по сторонам. Люди выглядели сытыми, довольными, одеты были чисто и опрятно, но несколько странно и смешно. Какие-то то ли колготки, то ли чулки с завязками, которые пристёгивались к коротеньким курткам, кургузые камзольчики, капюшоны с фестонами, колпаки в виде горшка, длинноносые клоунские пулены, вышедшие из моды всего-то лет триста назад… Наверное, всё это хранилось под спудом и надевалось по большим праздникам либо для поездки в город. А эти чудовищные береты! Шевалье Д'Артаньян времён прибытия в Менг позеленел бы от зависти.

«Во человецах как бы благоволение, а в воздусях, соответственно, благорастворение. Словом, полное велелепие всюду, – подумалось Алисе. – Но какой там восемнадцатый век! Хорошо ещё, если шестнадцатый, если вообще не пятнадцатый. Нарядились, как Джокер в картах Морфея… А ведь точно, похоже!»

«Джокеры» скоро кончились, валом повалили селяне. Сплошные вышитые рубахи, стоявшие колом, портки, заправленные в кожаные поршни и калиги, кафтаны и поддёвки, бесформенные шапки-вёдра.

На неё никто не обращал внимания, поскольку девушка в своём коричневом шерстяном платье и белом переднике ничем не отличалась от таких же крестьянок. Новые козловые башмачки, правда, оказались велики ей и поминутно соскальзывали с ног, и Алиса вынуждена была постоянно поддевать их. Мотруся также снабдила «госпожу» некоторым количеством денег и целым мешком припасов в дорогу. Время от времени Алиса доставала то яблоко, то пирожок, и оделяла попутчиков.

Перед мостом уплатили сборщику положенное, так называемый «мостовой». Экономный Пахма отделался не звонкими трудовыми семериками, а большим камнем с воза, который должен был пойти на мощение улиц Фаргейта, – и покатили дальше.

Дальноврат раскинулся на холме, залитый ослепительным солнцем. Нестерпимо яростно горели золотые купола и кресты десятков церквей, малиново звонили колокола, огромные ворота, обитые полосами листового железа, были гостеприимно распахнуты.

Тракт чернел от народа, все стремились поскорее попасть внутрь, за кольцо городских стен. И – повозки, возы, телеги, дроги, тачки – то, на чём можно доставить продукты труда. Всё это сгрудилось у самых ворот. Стражники, выбиваясь из сил, кричали хриплыми голосами, пытаясь отрегулировать людской поток. Толпа напирала.

– Куда прёшь, оглобля?! В очередь, в очередь становись, говорят тебе! Вот за тем обозом!..

– Пожалуйста, сударыня, прошу вас…

– Пустите!

– Старик, придержи волов! Пропустите карету советника! А вы, уважаемая, куда лезете с младенцем?!

– Убери отсюда свою пропитую харю, Томас Бридж! И не суй ноги под колёса!

– Чего и куда совать, я у своей жёнушки ночью спрошу! И у твоей тоже!..

– Да имейте же совесть!

Покряхтывая, Пахма Игралик неохотно развязал кошель – несмотря на славное воинское прошлое, исконная крестьянская прижимистость была у него в крови.

– Туды давай, сюды давай, псам смердячим… Жуль одна. Охохонюшки, леди Алиса… За место на рынке – плати, старшине нищих – плати, «церковную» – плати… И «чинш» плати, и «подымное», «подворовое», «мыт» да «поддужное»… Да «повоз» предоставь, когда господа проехаться пожелают… Так вконец разоришься!

Девушка молча сунула ему пять семериков – за себя и за Маютку. Пахма замахал было руками, заотнекивался, но Алиса так глянула на него, что он сразу заткнулся, поклонился низко и протянул плату стражникам.

Была суббота – благородно выражаясь, секста, или шость по-простому.

Рынок, что было естественно, располагался на Рыночной площади, и въехали на него через Рыбные ворота. Он оглушил разноязыким гомоном, в нос ударил крепкий запах свежей рыбы. Скользкие, блестящие, нежно окрашенные форели разевали пасти из огромных чанов; полосатые пучеглазые окушки кучами громоздились на прилавках; плотва, словно живое серебро, сверкала с лотков; в бочках трепыхалась стерлядь. Призывно розовели балыки, в горшках, обложенных льдом, грудилась чёрная и красная икра, шевелились усатые раки.

Но вот пошла другая торговля: связанных за ноги удивлённых кур выхваливали на все лады, гуси тянули шеи из корзинок с крышками, в коробах белели пирамиды яиц.

Ряды, ряды, сплошные ряды: Кузнечный, где гулко ухал тяжёлый молот и откуда веяло жаром; Мясной ряд, весь залитый кровью разделанных туш; Суконный, заваленный огромными штуками материй; Ювелирный, позванивавший тонкими молоточками чеканщиков и мастеров по благородным металлам; Посудный, Оружейный, Калачный… Везде кричали, торговались, покупали, ругались, продавали, били по рукам и в азарте хватали шапками оземь.

Пахло кожами, нагретым железом и навозом.

Держа в руке надкусанное яблоко и забывая грызть его, Алиса вертела головой, стремясь всё разглядеть, запомнить, понять. «Батюшки, настоящее вавилонское столпотворение! Народу-то, народу, иголку негде воткнуть! Стоит только сойти с воза – и поминай, как звали, мигом потеряешься».

Время продажных женщин ещё не пришло, поэтому в рядах толкались кухарки, домохозяйки и экономы богатых семейств, закупающие провизию впрок. Мастеровые щипали служанок за зад; те взвизгивали притворно и порой дарили такой непритворной оплеухой, что нахал уж сам бывал не рад. Карманные воришки с ангельскими личиками тёрлись меж покупателей. Воры со стажем добывали хлеб по-своему: пихали жертву невзначай или бросались ей в ноги, успевая выбить кошелёк или свёрток с покупкой. Некоторые ловким манером сшибали у человека шляпу, зацепив её крючком с леской, и тот с вытаращенными глазами нёсся за ней на потеху толпе, а жулик тем временем дочиста обирал его бесхозный лоток или телегу.