Чтение онлайн

Стемнело, а она всё читала сыну о том, как ночью души погибших моряков скребутся в иллюминатор, о кладбищах затонувших кораблей, о сокровищах, что лежат на дне, о Великом Змее и Гигантском Кракене, о кровавых абордажах, морских сражениях и необитаемых островах. И они вместе видели за окном верхушки мачт, и белые паруса, и чёрных бакланов, качавшихся на волнах…

Местом встреч некурящих жильцов коммуналки по коллективному решению считалась кухня (в противоположность «чёрной» лестнице, где общались курящие), и Алиса, уложив Максика спать пораньше, села на кухне читать газету. Её (газету, не Алису) оставляли на столе для общего пользования и покупали по очереди.

С прессой уже успели ознакомиться все, кроме Алисы, поэтому вчера на кухне разгорелась дискуссия, в которой девушка не участвовала.

Главная статья называлась так: «Парапсихология или чудо?», и была посвящена феномену болгарской ясновидящей Ванги.

Всё население коммунальной квартиры, как водится, раскололось на две партии: вера в небывалое и непознанное – и осмеяние его. В первой оказались Калерия Львовна как знаменосец и правофланговый веры и студент Саша. В другой – Марцеллина Львовна, никогда и ни в чём не сходившаяся с сестрой, Валентина, Валерий Павлович и примкнувший к ним Валькин сожитель Виктор. Мнения высказывались самые разные и прямо противоположные. Валя выразилась в том духе, что, мол, «всё это чушь собачья, и у неё такое в голове бы не уклалось». Калерия обронила, что «чудо – свобода Бога». Сова горячо возражала ей, что никакого чуда здесь нет, а Вангелия состоит на содержании у болгарских спецслужб и обладает разветвлённой шпионской сетью осведомителей. Валерий Павлович заявил, что церковь против Ванги, потому что та, по её же словам, разговаривает с мёртвыми, а это великий грех. Сашка со смехом возразил, что церковники просто боятся влияния пророчицы. Завершила дискуссию Марцеллина Львовна, с дворянским высокомерием припечатав:

– Неграмотная крестьянка, да ещё и такая грубиянка.

А студент Сашка хохотнул:

– Откуда ей было политесу набраться? Она со свиньями валялась, и тот факт, что грядущее прозревает, не делает её образованной или приятной собеседницей.

Алиса скромно молчала, так как информацией не владела. Молчал также сожитель Виктор, потому что с похмелья идей у него никаких не имелось, но он априори был на той стороне, на которой большинство.

Сегодня Алиса уткнулась в газету, но мысли её были далеко.

Мимо со скоростью американского шаттла промелькнула Валентина, спешащая к просмотру любимого идиотического сериала «Рабыня Изаура». Его смотрела вся страна – «от Москвы до самых до окраин», и форму усов дона Леонсио обсуждали бабушки на скамейках, школьницы по телефону, подружки в очередях.

– Валь, давно хотела тебя спросить, да всё забывала… А кто жил в моей комнате раньше?

– Да не знаю, бабка какая-то, – Валентина с грохотом переставляла кастрюли и сковородки. – Я же сюда переехала с Петроградки за полгода до вас с Максиком. Ты спроси лучше у Совы, она-то с Калерией тут всю жизнь живёт, должна знать. Ой, кажется, уже началось! Побежала.

О чём вообще можно говорить с человеком, который не сочувствует страданиям бедной невольницы?

«Изауру» смотрели все, кроме Алисы и Калерии. Калерия выпадала из общей массы потому, что её старенький чёрно-белый «Волхов» вот уже много лет не работал и служил просто подставкой для часов, а Алиса – потому что обычно ей бывало некогда.

Девушка, строча, как автомат, свои швейные заготовки, одним глазком ухватила что-то из какой-то серии «Изауры» и подумала, грешным делом, что не прочь поменяться с неимущей сиротинкой местами. Сыта, обута, одета, на фортепианах играет – что ещё надо? Ну, подумаешь, хозяйский сынок пристаёт с вольностями. Дело-то житейское. «Я бы этому Леонсио такое устроила, что забыл бы, как рукам волю давать. Потому что у меня было тяжёлое детство, а также отрочество и юность. Ещё тяжелее, чем у рабыни…»

Как только по телевизору пускали длинный рекламный блок, квартира оживала. Кто-то стремился в места общего пользования, кто-то спешил погреть ужин.

Вбежал вечно торопящийся Сашка.

– Привет героической матери и труженице швейной промышленности! Как, взяли тебя на работу?

– Нет.

– Разочарована?

Алиса скорбно улыбнулась.

– Главное моё разочарование – отплытие Фродо Бэггинса с эльфами.

– Да, жалко, что у книжки продолжения нет. А насчёт работы не расстраивайся, другую фирму найдёшь. Сейчас их видимо-невидимо.

– Понимаешь, без института все приличные места для меня закрыты, а неприличные мною не рассматриваются. Что остаётся? Модельной внешностью я не обладаю, «предпринимать» ничего не умею… А пособие на ребёнка меньше, чем ничего.

– Не парься ты, для девушки с головой сейчас куча возможностей. Бывай!

Соорудив два бутерброда (себе и собаке), он улетучился.

«Только вот этой кучи я пока что не вижу».

Алиса терпеливо дожидалась Марцеллины Львовны. Наконец и та выползла со своим знаменитым пятилитровым чайником.

– Марцеллина Львовна, если не трудно, расскажите мне, пожалуйста, о прежней хозяйке моей комнаты, – девушка отложила газету и приготовилась слушать.

– А зачем вам, Алиса?

– Ну, просто интересно, – она смутилась. – Живу вот сколько лет, а узнать до сих пор не удосужилась. Валька говорила, старушка какая-то…

– Да.

– Что – да?

– Жила. Старая дама.

– Ну, я понимаю… – Алисе неприятно было вытягивать сведения из человека, который явно говорить об этом не желает, но любопытство уже пришпоривало её. Самой себе она казалась терпеливым рыболовом, который пытается выудить не леща на зорьке, а информацию.

– А какая она была?

– Из «бывших».

Это понятие вмещало в себя так много, что требовало детального рассмотрения.

– А вы, извините, разве не из «бывших»?

«Сова» вскинула птичью головку.

– К вашему сведению, Алиса, мой дед, Ардальон Петрович Сыромятин, был купцом первой гильдии, официальным поставщиком императорского двора! Его кожевенные мануфактуры известны были по всей России!

Алиса примирительно улыбнулась.

– Да ведь я и не спорю, Марцеллина Львовна. И что же?

– Дед, мир его праху, успел после переворота уехать во Францию, а отца в тридцать седьмом расстреляли, – она так и сказала – «после переворота», а не «после революции».

– А дальше?

– Дальше? – она поправила очки. – Дальше маму отправили «на поселение», а нас с Лерой отдали в детский дом. Сюда мы въехали уже после того, как «Хозяин» преставился, где-то… да, где-то году в пятьдесят восьмом – пятьдесят девятом.

– И эта старая дама…

– Жила здесь. Прежде вся эта квартира принадлежала ей.

– Как?! ВСЯ квартира?

– Целиком.

Алиса попробовала представить себе, что значит быть владелицей такой огромной квартиры, но не смогла.

– Этих-то комнат раньше не было – вашей, Валентининой, Валерия, – Марцеллина небрежно взмахнула рукой, как бы отметая столь ничтожные вещи. – Большую залу перегородили спешно, стены, естественно, не капитальные – так, доски, штукатурка сверху. Потому и слышимость колоссальная – чихнёшь, а за стеной скажут: «Будьте здоровы», верно?

– Верно, – согласилась Алиса. Храп соседушки справа и скрип кровати соседей слева успешно отравляли ей жизнь все шесть лет.