Чтение онлайн

День был жаркий, и после обеда великан зашел в здание мельницы, пристроил голову на мешок с мукой и задремал. Поскольку перед этим он ел, то рядом с ним осталась большая буханка хлеба из костяной муки, а в руке – нож, но во сне его хватка ослабла, пальцы разжались. Джек воспользовался моментом, выхватил нож и, держа его обеими руками, вонзил лезвие в единственный глаз великана. Тот с ревом проснулся и, вскочив, запер дверь на засов. Джек попал в ловушку, но вскоре нашел выход. Была у великана любимая собака, которая, когда ее хозяина ослепили, тоже спала. Джек убил собаку, освежевал ее, набросил шкуру на спину и стал с лаем бегать на четвереньках между ног великана. Так он и сбежал.

Как гласит легенда, интересующий нас мыс под названием Озберроу-Рок, или Озбери-Рок, что расположен недалеко от Олфрика у реки Тим в Лалсли прямо напротив Найтсфордского моста, является любимым местом обитания фейри (в мифологии Британских островов фейри – сверхъестественные существа. – Пер.). Говорят, у них там была пещера (ее видно до сих пор). В стародавние времена мужчина и мальчик, распахивавшие соседнее поле, услышали громкий крик в зарослях на крутом горном склоне, бросились туда посмотреть, в чем дело, и столкнулись с фейри, кричавшим, что потерял свою кирку. После долгих поисков пахарь нашел кирку, и тогда фейри сказал, что если они пойдут в такой-то угол поля, которое они распахивали, то получат свою награду. Мужчина с мальчиком пошли туда и нашли много хлеба, сыра и сидра. Мужчина наелся до отвала, а вот мальчик был так испуган, что не смог съесть ни крошки.

Рассказывают и о другом случае: на том же поле фейри явился к пахарю и воскликнул:

В той местности поговаривают, будто, если женщина сломает свою пекарскую лопату (лопату, которую используют при выпечке хлеба) и ненадолго оставит ее в пещере фейри в Озбери-Рок, ее обязательно починят.

Во время оно, когда в Инкберроу снесли церковь, чтобы построить ее заново на другом месте, фейри, жившие по соседству, обиделись и пытались помешать строительству, по ночам перетаскивая строительные материалы на старое место. В конце концов церковь все же построили, но поговаривают, что еще очень долго иногда слышалась жалоба:

Церковь получилась большой и красивой, несмотря на смесь архитектурных стилей. Предположительно, ей пятьсот лет, и она претерпела множество изменений.

Как-то один сельчанин, работавший в поле в Аптон-Снодсбери, вдруг услышал невдалеке громкий крик, а затем тихий грустный голос: «Я сломал свой совочек, я сломал свой совочек». Мужчина схватил молоток и гвозди и побежал туда, откуда послышался крик, и увидел фейри, причитавшего над своим сломанным совочком. Мужчина починил совочек, и фейри, в благодарность за его труды, танцуя вокруг него, завел его в пещеру, где угостил печеньем и вином, а потом пообещал, что ему всегда будет везти в жизни.

Давным-давно в этом прославленном городе жила одна женщина. Я не знаю ее имени. Единственное, что я знаю точно: была она старой, а в прочем вполне благополучной, ибо старость почитается, или должна почитаться, как родник мудрости и опыта. Не напрасно та добрая старая женщина жила на свете, и, даже когда ее жизнь близилась к концу, она продолжала помогать другим вступать в этот мир, так как была она деревенской повивальной бабкой.

Однажды вечером, ближе к полуночи, как рассказывают добрые люди, только она улеглась спать, как кто-то постучался в дверь ее дома так громко и настойчиво, что в каждом ударе чувствовалась властность. Женщина встревожилась, встала, спросила «кто там» и узнала, что ее срочно вызывают к роженице. Она открыла дверь и увидела странного, косоглазого, низкорослого, безобразного старика, по ее словам, похожего на нечистую силу, которую во все времена стараются не называть. Хотя посланец ей не понравился, она не осмелилась ему отказать и сказала, что последует за ним немедленно и позаботится о «его жене».

Добрая женщина сказать-то сказала, а подумала так: «Ха-ха, жене! Господи прости, не сойти мне с этого места, зовут меня на роды дьяволенка». У дверей стоял черный как уголь конь с пылающими глазами. Безобразный старик без долгих разговоров подсадил добрую женщину, а затем вскочил на коня и сам, и помчался конь с двумя седоками, словно не по земле потопал, а поплыл по воздуху. И привез он нашу добрую старушку непонятно куда, правда, она почувствовала облегчение, когда оказалась у двери опрятного домика, увидела пару опрятных ребятишек и заметила свою подопечную, вполне приличную на вид женщину. И все необходимое для родов было приготовлено.

Вскоре крупный здоровый младенец появился на свет и заявил о себе затрещиной в ухо повивальной бабке. Добрая женщина с лаской и лестью, свойственными повивальным бабкам всех времен, назвала младенца «милым малышом, очень похожим на папочку». Мать на это ничего не сказала, но дала старушке какую-то мазь и наказала «постучать этой мазью по глазкам младенца». А должен я вам объяснить, что это слово «постучать» на нашем девонширском диалекте вовсе не означает «нанести удар», скорее наоборот: «погладить или нежно коснуться». Повивальная бабка выполнила поручение, хотя и сочла его странным, а поскольку все повивальные бабки любопытны, удивилась про себя, зачем это нужно. И подумала она, что это, несомненно, дело полезное и можно попробовать положить мазь на свои глаза. Что она и сделала, но сначала решила попробовать на одном глазу. И – о, чудо! Как же все изменилось! Уютный опрятный домик и все его обитатели неожиданно и очень сильно изменились; некоторые к лучшему, некоторые к худшему. Роженица превратилась в прекрасную даму, одетую во все белое; пеленки младенца – в серебристую кисею. Сам младенец стал гораздо красивее, чем раньше, но что-то было в нем таинственное, как в его грозном отце. А двое-трое детишек так изменились, как у Овидия в «Метаморфозах», когда превратились в обезьян. Ибо по обе стороны изголовья кровати сидело по парочке маленьких плосконосых бесенят, которые с гримасами, ужимками да смешками непрерывно чесали голову или дергали красивую даму за уши длинными волосатами лапами. Увидев все это колдовство, старушка испугалась и убежала прочь, никому не сказав, что положила волшебную мазь и на свой глаз и увидела то, что не должна была видеть. Мрачный старик вновь посадил ее на угольно-черного коня и подхлестнул его. Не успела старушка оглянуться, как оказалась дома; вернулась она гораздо быстрее, чем добиралась до роженицы. Когда в следующий рыночный день старушка отправилась продавать яйца, как вы думаете, кого она увидела? Того же безобразного старика! И что же он делал? Таскал всякую всячину от одного прилавка к другому. «Ага! – подумала старушка. – Вот я тебя и поймала, старый вор! Ну-ка, натравлю я на тебя господина мэра и двух его констеблей». Подошла она к старому вору с таким высокомерным видом, какой напускают на себя люди, узнавшие секреты, которые никто не должен знать, когда обращаются к любому мошеннику, и как бы между прочим осведомилась о здоровье его жены и ребенка, высказав надежду, что с ними все в порядке.

– Что?! – воскликнул старый вор-пикси (пикси в мифологии Британских островов то же, что и фейри. – Пер.). – Хочешь сказать, что видишь меня сейчас?

– Так же несомненно, как вижу солнце на небе, причем занят ты нечистым делом.

– Неужто? И каким же глазом ты видишь все это?

– Правым, не сойти мне с этого места.

– Мазь! Мазь! – вскричал старик. – И за то, что вмешиваешься не в свои дела, ты больше ничего не увидишь.

С этими словами ударил он ее по глазу. Женщина тут же ослепла на правый глаз и с той минуты до самого своего смертного часа ничего им не видела, чем и расплатилась за свое праздное любопытство в доме пикси.

Старый Хони жил с женой и домочадцами в крошечной хижине из двух комнаток на склоне горы Трерин в Зенноре. И было у пожилой пары полдюжины детишек, и все они жили вместе с родителями. Того, что росло на их жалких акрах земли, едва бы хватило, чтобы прокормить и козу, а кучи раковин вокруг хижины наводили на мысль о том, что в основном ее обитатели питались улитками. Однако случались на их столе и рыба, и картошка, а иногда по воскресеньям и свинина, и жидкий мясной суп. На Рождество лакомились они белым хлебом. Не было в их приходе семейства более здорового и красивого, чем семья старого Хони. Правда, нас интересует лишь один, вернее, одна из его детей: его дочь Черри. Черри бегала не хуже зайца и была очень веселой и озорной.

Когда сын мельника приезжал в город, он привязывал свою лошадь к шаткой изгороди и зазывал всех желающих прислать зерно на мельницу. Черри вскакивала на лошадь и галопом мчалась к горе. Пока сын мельника пускался в погоню, Черри успевала доскакать до каменистого побережья, и тогда уж даже самая быстрая собака не смогла бы догнать ее, не то что какой-то сын мельника.

Вскоре после того, как Черри подросла и превратилась в юную девушку, ею овладело недовольство, потому что ей хотелось выглядеть не хуже других, а мать год за годом обещала ей новое платье, но обещания так и оставались обещаниями. Время шло, а у Черри так и не было приличного наряда. Не в чем ей было пойти ни на ярмарку, ни в церковь, ни на свидание.

Черри исполнилось шестнадцать лет. Одной из ее подружек подарили новое платье, украшенное ленточками, и она похвасталась, как побывала на проповеди в Нанкледри и сколько поклонников проводили ее домой. Это переполнило чашу терпения легкомысленной Черри, и она объявила матери, что отправится в долину и поступит к кому-нибудь в услужение, чтобы приодеться не хуже других девушек.

Мать посоветовала Черри отправиться в Тауэднек, где она могла бы навещать ее иногда по воскресеньям.

– Нет, нет! – воскликнула Черри. – Никогда я не стану жить в приходе, где корова от голода съела веревку от колокольчика, а люди каждый день едят рыбу с картошкой и по воскресеньям – пироги с рыбой.