Чтение онлайн

– Я рад за вас, – и он отпустил мою руку.

Я проклинала себя, нужно было сказать, что мне плохо, очень плохо, так, как никогда не было в жизни, и тогда он держал бы мою руку еще тысячу лет. И мы смогли бы навсегда застыть в едином ритме. На века. И мы бы дышали как один организм. Нам не понадобилась бы пища. Одежда. Работа. Мы стали бы жить одной любовью. Превратили бы нашу жизнь в удивительное приключение – яркое и незабываемое. Но Дима уже отошел от меня. Он весело смеялся с какими-то девчонками, сидевшими на мягком диване в холле. А я едва не заплакала. Молодость забрала мое увлечение. Дима отбросил мою руку и ушел. Ему не нужны чужие страдания. Он должен нажить свои собственные, это же богатство. Я обрела равновесие, круто развернулась и ушла в раздевалку. Натягивая узкие тренировочные брюки, кроссовки и майку, я мысленно прокручивала весь сюжет. Я стою в вестибюле, он оглядывается, я падаю в обморок, он берет меня за руку, потом уходит к молодым девушкам. Стоп. Дубль второй. Еще один кадр. Чушь собачья, в общем-то. И в то же время можно было умереть от прикосновения страстных рук. Желание удвоилось. Я была готова упасть на пол и забиться в бессильных судорогах. И в то же время, если бы Дима предложил мне заняться любовью сейчас, сегодня, сию минуту, я бы гневно отвергла его предложение, оценив его как циничное и беспардонное, ведь я – мать, жена. Заслуженный работник. Страсть не вписывалась в эти сословные и социальные положения. Да и не могла я представить нас вдвоем, в общей постели, слегка вспотевших, утомленных. Как это будет выглядеть? Наверное, непристойно. Юноша и женщина. Красавец и чудовище. Кажется, я перегнула палку. Я – не чудовище. А Дима – не красавец. Если бы он был красавец, все было бы ясно и понятно. Но Дима – обычный молодой человек. Даже ростом не вышел. Хрупкий стебелек. Мой муж гораздо выше. И чем больше я осознавала низость моих мыслей, глупость создавшейся ситуации, тем больше я желала соединиться в страстном порыве с необычным юношей. Да, не красавец, да, не вышел росточком, да, хрупок, будто родился растением, но зато – сколько в нем энергии, доброй и светлой, той самой, что побеждает смерть. Смерть пасует перед такими мужчинами, прячется от них, уходит, навсегда покидая насиженные места. Я вышла из раздевалки. Любое занятие в подобном состоянии может превратиться в пытку. Я буду бороться со своей страстью. И я выйду победительницей. Никогда не опущусь до низменных инстинктов. Потому что не смогу потом смотреть в глаза сыну и мужу. Да и Диме не смогу посмотреть. Стыдно. До чего же мне стыдно, будто я прошла обнаженная по Невскому проспекту. Сгорая от стыда, снедаемая тайными желаниями, я отошла от молоденьких девушек подальше, будто они могли догадаться о моем влечении и рассказать Диме. А он и без них обо всем догадался. А я всего лишь не хотела давать повод для сплетен. Чьи-то домыслы пусть остаются домыслами. Моя тайна останется во мне. И в Диме. У нас есть одна общая тайна на двоих. Так мне казалось в ту минуту. Но уже на следующий день я догадалась, что юноша ничего не понимает. Его тянет ко мне, но он не отдает отчета своим действиям, его тоже поразило влечение ко мне, но он не был готов к такому повороту событий. Обычный спортсмен, пришедший в клуб зарабатывать на жизнь, обуреваемый честолюбивыми замыслами, ему и в голову не могла прийти подобная мысль. Вокруг него стаями вьются юные девочки, а он будто бы сгорает от тайного вожделения к зрелой женщине. Я стала ощущать себя великой грешницей. Взрослая женщина с тайными извращениями. Моя жизнь стала схожей с какой-то двойственной конструкцией. С одной стороны, я по-прежнему продолжала заниматься привычными делами: заботилась о сыне и муже, ухаживала за собой и домом, посещала службу; а внутри меня работала напряженная мысль. Неужели меня одну посетила поздняя страсть? Каким образом справляются с нахлынувшим любовным недугом другие женщины? И все же влечение прочно поселилось во мне. Я все ждала, когда оно отпустит меня на свободу. Давно были забыты тоскливые болезни, уныние и обреченность, давно похоронены мысли о грядущей старости, я совершенно забыла о возрасте и смерти. Я совсем разучилась ходить, я летала. Мне все удавалось. Хотя я не прилагала особых усилий, мне все было по плечу. На работе оценили мой энтузиазм. Не шушукались за спиной, не завидовали. Быстро сообразили и потихоньку пристроились за моей спиной – один везет, другие на нем едут. Мне не было трудно везти остальных на себе. Я давно об этом мечтала. Пусть едут. Я – сильная. И в этом месте я покрывалась испариной. Да, я – сильная. Но до поры до времени. Пока гром не грянет. Я все выдержу, лишь от неожиданной страсти могу сломаться. Потому не ожидала от себя взрыва сексуальных эмоций. Я прожила долгую и спокойную жизнь за спиной мужа. Он все время принимал решения за меня, кормил с ложечки, на руках носил, любил. Теперь нужно решать самой, настало время жить. Сжигаемая в огне любовной страсти, горевшей внутри меня как факел, я продолжала жить как во сне.

Работа, дом и запретная любовь тесно переплелись. На остальную жизнь не оставалось времени. Я отклоняла приглашения на банкеты и званые ужины, презентации и выставки. Отказалась от поездки во Францию. Не поехала в Японию. Путешествия потеряли остроту. Страсть изводила, острота была во мне, а питалась она тайным влечением к молодому человеку. Диме недавно исполнилось всего лишь двадцать четыре. А мне уже сорок четыре. Нас разделяют двадцать лет. Почти столетие. Эпоха. Огромная пропасть. Он мог быть моим сыном. Мог и не мог. Дима – мужчина. Я воспылала страстью к мужчине. И не важно, сколько ему лет. Я успокаивала себя логическими выкладками. Я – женщина. Мой возлюбленный – мужчина. Мы нравимся друг другу. Желаем один другого. И тут я покрывалась ледяным потом. Какой он мужчина? Дима еще мальчик. А я замужняя дама. Мать и жена. И не к лицу солидной женщине помышлять о молоденьких мальчиках. Но мне не хотелось освобождаться от нахлынувшей страсти. Пусть будет. Ведь она заставила меня жить. Вытащила из омута отчаяния. Я никогда не перейду границу. Не смогу. Но ведь можно любить тайно. И пусть эта запоздалая страсть согревает мою обледенелую душу. Я буду надеяться на отдаленный свет. Может быть, мне повезет, и я все-таки ухвачу маленький лучик чужого счастья. Я прожила жизнь в ожидании. Я не жила. Я пользовалась жизнью, используя при этом других. Поздняя любовь даст мне немного полноты. Впервые я жила по-настоящему, а не как сомнамбула, отрешенная от реальности. Я вдыхала весенний воздух и совсем не думала, что он наполнен газами и выхлопами, я пила воду и не задумывалась о том, что вода может быть хлорированной и зараженной. Внутри меня бушевал пожар. Вода не гасила внутренний огонь. Словно бензин, она лишь усиливала процесс горения. Чувство долга перед близкими безнадежно сгорало в бушующем пламени, плавилось, растекаясь огненной лавой.

На работе хором обсуждали будущий приговор Ходорковскому. Гадали, сколько ему осталось сидеть. Мне было неинтересно. Я сочувствовала красивому олигарху, как сочувствовала бы соседу или хорошему знакомому. Отслеживать судебные перипетии мне не хотелось, не было такого желания. Мои мысли занимало другое обстоятельство: как бы не сломаться под натиском сексуального влечения. Почему-то во мне клокотала уверенность, что это именно я должна устоять, а не Дима. Ведь я не знала, что он за человек. Понятное дело – молод и зелен. С этим все ясно. А какой он? Раньше мне все было ясно – любить и влюбляться нужно только в хорошего человека. Константин – хороший человек. Но он опустился. Не выдержал жизненных испытаний. Его нельзя любить. С таким пропадешь. Вовку нужно было любить. Он – хороший, надежный и преданный. С ним не страшно. С ним можно пойти по жизни, не пугаясь трудностей. Он всегда подставит плечо. Но не сейчас. В первый раз мне стало понятно: мой муж в моей тревоге – не помощник. Ему нельзя доверить тайну. Володя не подставит мне свое плечо, придется обходиться своими собственными органами и суставами. Временами мне хотелось выть от одиночества. Кругом были люди, все они любили меня, скучали, а я изнывала от одиночества. Раньше я ни с кем не могла поделиться своим горем. Сегодня не могу поделиться своим счастьем. К тому же я не понимала, что это навалилось на меня – горе или счастье? Наверное, в беседе, улавливая сочувственный блеск в глазах собеседника, я бы поняла, что у меня случилось. Но некому было излить душу. Город большой, знакомых и друзей много, а поплакать не с кем. Все заняты. В Европе можно сходить к психоаналитику. Он выслушает, прокомментирует, возьмет деньги за визит, и вновь ты останешься один на один со своей бедой. У нас для этих целей существует церковь, там можно исповедаться, но я некрещеная. Да и что может сказать мне священник в утешение? Скажет, дескать, подумала, возжелала, значит, согрешила. И как я объясню ему, что я ни о чем не думала в тот момент. Если и думала, так лишь о смерти. О том, что мама ждет и зовет меня к себе. Какое же это прелюбодеяние? Никакого греха нет. И не было. Моя страсть – это счастье. Спасение. Побег из могильного забвения.

Другое дело, смогу ли я перешагнуть через порог условностей – через возраст, статус, положение? Это много и мало. Это дорого и дешево одновременно. Дорого, потому что все это досталось высокой ценой. За огромную плату. Дешево, потому что на том свете ничего не нужно. И возраст уже не имеет никакого значения. Там не обращают на возраст внимания, на том свете все равны. Там ничего не стоят наши земные ценности. На исповеди обо всем этом не расскажешь. Да и священник не поверит. Он же мужчина. Наверное, каждую женщину хотя бы однажды посещали греховные мысли. Я напрягала память и вспоминала разные истории, услышанные мною в разных местах от разных людей. Все истории были одинаковыми. Зрелая женщина. Молодой мужчина. Страсть. Слияние. Разрыв. После разрыва оставалось разбитым лишь одно сердце – женское. Я уныло морщилась. Выходить замуж за Диму мне не очень-то хотелось. Оставаться с разбитым сердцем, – тем более.

Ежедневно я твердила себе, что нужно набраться терпения. Выдержки. Нужно научиться черпать силы из себя, как из источника. И тогда никакие испытания не страшны. Можно жить, наслаждаясь чувством до тех пор, пока сердце не примет обычные размеры. Пусть оно ширится, пусть вылезает из меня, как тесто из кастрюли. С огромным сердцем жить веселее. И на тот свет совсем не хочется. И я принялась жить по двойному стандарту. Соблюдала внешние условности. А сама тайно любила. Наслаждалась чувством. Моего сердца должно было хватить на всех. На работе я думала о любви. Работа позволяла раздваиваться. Дома было сложнее. Домашние чувствовали, что мое сердце раздваивается, что оно принадлежит еще кому-то. Нельзя делить сердце. Но я вела себя безупречно, будто гениальная актриса. Не к чему было придраться. Собственнические инстинкты родных постепенно сошли на нет. Меня больше не тревожили угрызения совести. Я ни на йоту не отступила от правил. Сексуальная жизнь с мужем совсем прекратилась. Я больше не могла выносить его присутствие. Меня все в нем раздражало. Раньше я не замечала мелкие недостатки. Сейчас же любые мелочи вызывали во мне неприятие. Я отворачивалась от него, отталкивала, не принимала. И не понимала себя. Володя не выдержал отторжения и сбежал от меня в гостиную. Сын ничего не заметил. Родители живут своей жизнью. Ничего особенного. Мы по-прежнему ездили ужинать в кафе, ходили в кино, иногда гуляли в парке. Я много читала, точнее, держала книгу в руках, бездумно водя глазами по строчкам. Потом бросила это занятие. Все равно горячечные мысли не давали мне покоя. Какое уж тут чтение. Не до книг теперь. И в клуб больше не ходила. Испытывала собственное терпение. Меня даже не тянуло туда. Я выдерживала себя, как доброе вино. Наращивала мышцы. Но однажды не выдержала. Вино вспенилось и выплеснулось из чана. И оно мгновенно превратилось в любовную отраву. Я собрала сумку и помчалась в клуб. Когда открывала входную дверь, думала, что умру прямо на пороге. Если бы через минуту я не увидела Диму, мое сердце разорвалось бы на мелкие части. Оно валялось бы на асфальте отдельно от меня. А я продолжала бы жить дальше. Может быть, такая жизнь приглянулась бы мне. А что? Спокойно и достойно, ничто не тревожит. Наверное, когда-нибудь хирурги научатся мастерить искусственное сердце из прочной ткани. Такое сердце уже не забьется при виде молодого мужчины. Оно не вздрогнет. Научится воспринимать мир равнодушно.

Я натолкнулась взглядом на сияющие глаза – голубые, бездонные, влекущие. И замерла. Мгновение остановилось. Извечная мечта человечества исполнилась. Наступило торжество гармонии. Два любящих человека встретились. И они поняли друг друга. Он улыбнулся. Я молитвенно подняла руки, благословляя небо за дарованное мне счастье. Мы излучали любовь. Разве возможно променять счастливое мгновение на скучную и однообразную жизнь? За один лишь краткий миг можно пожертвовать целым веком. Всей жизнью.

– Здравствуйте, – сказал Дима.

– Добрый день, – сухо ответила я.

Но это ничего не значило. Мы оба знали, что скрывается за нашими словами. Девушки у стойки беспокойно задергались, будто куклы-марионетки. Они что-то почувствовали. Энергетический сгусток болтался в воздухе. Я молча прошла в раздевалку, будто ничего не случилось. Спрятала глаза. Прикрыла свет длинными ресницами, словно очки надела. Мне хотелось расплескать эмоции по всему городу, по всему миру, чтобы люди на планете знали, что у меня появилась надежда.

Напрасно я сердилась, клубные девушки оказались вполне милыми существами. При внимательном рассмотрении высветились умненькие лица, послышались неглупые речи, проявилось вполне приличное обхождение. Культурные и немного безразличные. В них чувствовался недостаток внутреннего горения. Зато у меня его было с лихвой. Придется вливаться в молодежный коллектив. Я бросила в гурьбу несколько слов, чтобы не показаться старой перечницей. Они весело подхватили беседу, и через некоторое время я вдруг поймала себя на том, что я смеюсь, от души хохочу, как в далекой молодости. И никто не заподозрил меня в тайных поползновениях. Оказывается, можно прослыть душой компании среди юных и беззаботных. Весело вздернув сумку на плечо, я вышла на улицу. Яркое весеннее солнце закатывалось на покой. А мне вдруг захотелось чего-то безудержного, бесшабашного. Но дома ждал муж. Скучал сын. Он всегда скучает, если меня долго нет дома, слишком привязан к матери. Я прикусила губу, чтобы не разрыдаться от любовного восторга, и полетела вдоль по набережной. В квартире стояла тишина. В кухне витал аромат нежилого помещения. Совсем забросила дом. В голове сплошные греховные передряги. Я сбросила куртку и швырнула подальше спортивную сумку. Потом разберу. Включила чайник. Открыла морозилку. И вдруг оцепенела. На столе одиноко топорщился кефирный пакет. Вокруг него витали мошки. Венчик из мошкары плотно окутывал картонную коробку, видимо, нахальных насекомых привлекал пряно-кисловатый запах. Володя любит кефир. Но он никогда не убирает пакет, оставляя его на столе. Я всякий раз прячу пакет в холодильник, чтобы не торчал на виду, а муж с присущей ему настойчивостью держится за свою вредную привычку. Раздражение пришло изнутри, выбросив наружу все негативные эмоции, которые я старательно прятала в глубине. Забытый пакет с кефиром может привести к разводу. Мелкий пустяк способен в один миг разрушить устоявшуюся жизнь. Я села на стул и бессильно бросила руки вдоль тела. Я так больше не могу. Теперь меня будет раздражать абсолютно все. Кефирный пакет. Брошенные вещи. Запах. Забытые носки и пакеты не являются поводом для развода. И моя вспыхнувшая страсть здесь ни при чем. Я с шумом перелила кефир в изогнутый кувшин, привезенный из Туниса. Нужно выкорчевать вредные Вовкины привычки. Они влияют на мою нервную систему. Кувшин с крышкой. Мошкара больше не прилетит на вкусный запах. Я написала на бумажке красным фломастером: «для кефира» и прилепила бумажку прямо на маленьких человечков, нарисованных на крутом боку кувшина. Муж вошел в кухню и удивленно уставился на меня. Не ожидал встретить родную супругу в заброшенном очаге домашнего питания.

– Ты уже пришла? Как прошло занятие? – спросил он.

– Хорошо, будешь кефир? – я подвинула кувшин на край стола.

– Зря ты этот кувшин испортила. Я хотел его матери подарить, – сухо бросил муж и вышел из кухни.

Крепко въелись в него вредные привычки. Муж сразу понял, на что я намекаю тунисским кувшином. Раздражение ушло так же незаметно, как и появилось. Я что-то тихонько напела. В кухню заглянул Дмитрий. Посмотрел на меня многозначительным взглядом, иронически усмехнулся и так же молча удалился. Почему-то я зову сына Дмитрием, а мужа просто Вовкой. Иногда называю его Володей, но слишком редко. Придется избавиться от собственной вредной привычки. Нельзя терроризировать близких. Вдруг мужа во мне что-нибудь не устраивает? Ему может не нравиться, к примеру… И тут я задумалась. Я не знала, что может во мне не нравиться мужу, даже не могла предположить. Мне всегда казалось, если муж любит меня, тогда ему все во мне должно нравиться. Он обязан принимать меня такой, какая я есть. Значит, я больше не люблю его. Если меня раздражают его привычки и запахи, значит, я давно разлюбила мужа. Когда любишь, ничего не замечаешь, все в любимом человеке хорошо, все приятно пахнет, ничто не вызывает отторжения. Наша сексуальная жизнь давно разладилась. Дмитрий, кажется, все понимает: если родители вместе не спят, значит, в семье поселилась безнадежная оскомина. Надолго. Я больше не хочу спать вместе с мужем. Это из-за меня появилась в семье трещина. И я принялась строгать овощи. Я кромсала, не замечая, что изрезала добрую гору помидоров. Когда блюдо оказалось переполненным, я вдруг остановилась. И все-таки нет во мне греха. Просто во мне накопилась многолетняя усталость. Нужно пережить трудное время. Как на войне. В мирной жизни тоже случаются боевые просчеты. Когда-то что-то не заметила, не придала значения, упустила из виду, вот и пришла расплата за рассеянность. Сама виновата, сама и рассчитаюсь с долгами. Сын на цыпочках проник на кухню, подошел, прижался ко мне.

– Дмитрий, ты есть хочешь? – спросила я.

– Мам, поговорить надо, – просительно заскулил Дмитрий.

– Потом, попозже, согласен? – сказала я.

Я знала, о чем хочет поговорить Дмитрий. Ему не терпится поговорить о нас. О нашем раздельном существовании. Я боялась этого разговора. Не люблю выяснять отношения.

– Когда – потом? Ты мне давно обещала, – настойчиво заныл сын, а я недовольно поморщилась. Дмитрий стоял за спиной и не мог заметить, что я корчу рожицы. Да просто не могла я с ним объясняться. Этот разговор грозит страшными осложнениями. Сын мечтает перевоспитать родную мать, желая избавить ее от вредных привычек. Вредные привычки он обнаружил только у матери. У отца не нашел изъянов. Вот такие невеселые дела. Хорошо, когда в природе человеческих взаимоотношений существует хоть какое-то понимание. Я знаю, о чем хочет поговорить Дмитрий. Он знает, что я догадываюсь о сути беседы. Но не буду устраивать разборки. Зная и понимая очевидное, сын все равно упрямо стоит за моей спиной и тянет из меня жилы. Наматывает мои нервы на свой кулак. Я никогда не смогу предать родного сына. Меня никто не сможет втащить в опасный омут возрастных страстей. Это милое существо, приникшее к моей спине, мягко и уютно согревает мою иззябшую душу. Дмитрий любит меня больше, чем отца. У сына жесткие подходы к суровой действительности. Если любишь больше, значит, и спрашивать надо строже. Вот и торчит сзади, налегая на меня своим долговязым туловищем. Я нежно лягнула его, чтобы он особенно не припадал к материнскому плечу.

– Мам, ты чего дерешься? – шутливо пропел Дмитрий.

Ему тоже не хочется ссориться со мной. Сын видит мир по-своему. Если родители любят друг друга, значит, они не должны раздражаться на кефирные пакеты. Пустяки все это. Мелочи. Любящие родители должны спать вместе. Нельзя выскакивать за рамки приличия. Так видит Дмитрий наш мир, мир взрослых. Ему кажется, что все можно уладить без лишних эмоций, отрегулировать семейные отношения гаечным ключом, починить прореху.

– Мам, у отца проблемы в фирме, ты знаешь? – вдруг сказал сын.