Чтение онлайн

«Да. У вас тоже?»

«Ага, только что родилась».

«Ох!»

«И как вы ее назвали?» — вытаращив глаза, Мартина смотрела на Лену. — Оба стояли, застыв, как будто промерзли в жару, — зашептала она так, словно жара была страшной тьмой, готовой скрыть любое преступление. — Старший, мой отец, снял шляпу. Младший уставился на его лоб, на оставшуюся красную вмятину, и спросил:

«А вы? Как вы назвали свою?»

«Не знаю пока», — ответил мой.

«Я назову свою Женни».

«А мою нельзя, Женни зовут мою жену и еще жену Карла Маркса, а ведь никогда не знаешь, какая сложится ситуация».

«Отчего же? Звучит на английский лад, и даже как-то международно».

И тогда мой отец обошел вокруг твоего отца, рассмотрел его пропотевшую рубашку и сказал:

«Я там был».

— Где? — не поняла Лена.

— Твой отец тоже задал этот вопрос. А мой ответил: «В Англии». Тут твой говорит: «Недавно?» А мой ему: «Нет, с тридцать восьмого по сорок седьмой», — называя цифры, Мартина большим пальцем описала в воздухе полукруг. — И так длилось до тех пор, пока твой отец не разобрался с линией полукруга — вверх, вниз.

— И что тогда? — осведомилась Лена.

— Тогда он смутился.

— Почему?

— Ты так же глупа, как твой отец! — возмутилась Мартина. — Говорю же, с тридцать восьмого по сорок седьмой! Что, не понимаешь?

— Верно. Я и забыла, — произнесла Лена.

— Точно как твой отец! — повторяла Мартина. — Яблочко от яблони недалеко падает. Но мой отец выступил с предложением: «Имена пусть будут такие, чтобы делились на две части и перекрещивались, и тогда хорошо будет обеим». Твой заявил: «Магдалена». Мой сказал: «Мартина». Они это говорили, как на стол выкладывают карты, когда есть чем крыть.

— Правда, так и было? — прошептала Лена.

— Так и было, клянусь, — подтвердила Мартина, снова присев. — Вдвоем они вошли в ратушу. Над входом, как намокший, повис флаг Германии. Их тени на миг задержались на ступенях, потом пропали. Когда они вдвоем постучались в дверь, обозначенную буквами их фамилий, служащая успела, наверное, быстренько куснуть бутерброд с салями. Жевала, когда вошли. На улице кричали дети, им-то жара нипочем, и растягивали веревку у двери. Ведь по пятницам люди женятся и на выходе разбрасывают деньги. Через десять минут двое мужчин из темного вестибюля вернулись в жару, и дети были страшно разочарованы, и натянутая веревка провисла. Тогда мой отец полез в карман штанов. «Карамель», — проговорил он, видимо, очень тихо и по-английски, и разбрасывал ее, видимо, тоже весьма осторожно.

— Да, — согласилась Лена.

— Это и было началом нашей дружбы.

Мартина удовлетворенно растянулась на диване. Правой рукой она стала вдавливать выпирающие пружины в обивку. Цвела бузина, пахло горелой автомобильной резиной.

— Значит, мы вроде несостоявшихся близнецов, — сказала Лена.

— Вроде да, — холодно подтвердила Мартина.

В ту осень ей пришлось пойти к врачу. Мать все плакалась, что у Мартины со стороны сердца растет странная шишка. «Потом их станет две, — сообщил врач. — Две шишки, как у вас». И показал на ее грудь.

— Тогда вся жизнь переменится, — изрекла Мартина, когда они днем снова встретились у красного дивана.

— А что тогда случится?

— Любовь.

Однажды утром, когда Мартина еще спала с книгой на животе и с полной пепельницей под кроватью, восемнадцатилетняя Лена прошла с чемоданом мимо лавки электротоваров Адама Дункеля, мимо витрины, мимо следующей витрины и, наконец, мимо окна, где уже сидел портной-грек. Старинную швейную машинку освещала неоновая лампа. Увидев Лену и чемодан, он от изумления перекусил нитку. Потом поднялся, сделал три шага назад, в глубь помещения, прислонился затылком к серебристой дымовой трубе и покачал головой.

— Ты встречаешься, что ли, с малышом Людвигом? — такой вопрос задала ей Мартина несколько недель назад.

А через две недели после того, как Лена покинула С., ей приснилось, что в бассейне объявили день теплой воды и Мартина отбивает у нее Людвига.

О Людвиге Лена никогда не рассказывала. Зато рассказывала о Мартине. Всякий раз, когда ей хотелось поговорить о себе. Было в Мартине нечто такое, что она порой проигрывала на сцене, если Магдалену следовало и скрыть, и показать. Нечто узнаваемое даже вслепую, но нежеланное. Мартина бесчестна, а потому истинна. Истина? Разве не из-за нее растрачивается человек? Мартина покинула город двумя годами позже, без аттестата зрелости, но зато на машине своей матери. В С. говорили, будто одно время она выступала в шоу с акулами, ездила по Швеции, Австрии и Германии. В купальнике бикини, ленивая и бездумная, плавала она среди акул в аквариуме, но однажды произошел несчастный случай, крови она потеряла много — однако не присущее ей бесстрашие. Еще все было при ней, и после того происшествия Мартина зарабатывала как обнаженная модель. Кожа цвета белого хлеба и рыжие, как на картинах Тициана, волосы. Всего раз она приехала в гости, на позапрошлое Рождество, но вскоре покинула город, прихватив иранца, которого знала со школы, и — на этот раз — драгоценности своей матери Женни, бездумно погрузившейся в послеобеденный сон.

— И как такую отличную машину в Польше не украли? — интересуется Дальман и поглаживает приборную панель, будто лошадиную шею. Все-таки на этот раз «Польша», не «Силезия». Атлас автодорог зажат между колен. Он всегда сидит в такой позе, даже если между колен у него пусто.

Поворот шоссе, проезжают мимо бара. Лена успевает прочитать название: «Бабель». На бельевой веревке висят кроссовки. Проезжают мимо аиста в гнезде. Проезжают мимо лотков с цветами и медом, мимо женщин в платках на голове.

— Вот что бросается в глаза, когда смотришь на здешний ландшафт… — заговаривает Дальман, но никуда не смотрит. Он расправляет в атласе загнувшиеся уголки страниц. Только после этого ему удается высказаться.

— Вот попробуйте-ка вернуться… — и тут он делает глоток из фляжки. Лена принюхивается. Настоящий коньяк? Нет, Веккья-Романа.

— …в тысяча девятьсот сорок пятом году, — продолжает Дальман, — попробуйте-ка вернуться, да в бюро прописки заявить глупенькой барышне по фамилии Крузе, что вы прибыли из Освенцима. А у Крузе до войны была любовь с единственным в городе коммунистом, и тот погиб в концлагере. Жуткое дело, да еще Крузе, собираясь на работу, забыла одну из бигуди на голове. Что теперь делать? Как я ей скажу про Освенцим? А про бигуди говорить или нет? Вот так, на пределе, и заявляешь, что приехал из Бжезинки. Потому что про Бжезинку никто ничего плохого не слышал, по крайней мере, в сорок пятом. Вот так: смотришь мимо бигуди и уверяешь себя, что это серебряная заколка.

— Бжезинка, — повторяет она, представляя узкий пешеходный мостик над путями, а наверху машут поезду школьники, а в сторону Бжезинки через их тени на земле шагает молодой человек, блондин. Между рельсами у седьмой и восьмой платформ растет высокая трава.

Левой рукой она шарит по карманам.

— Зажигалку ищете? У меня и не такие вещи пропадали, — и Юлиус Дальман делает следующий глоток.

Солнце висит низко. Она вытягивает шею, чтоб не било в глаза. И покуда Дальман разворачивается к священнику, будто хочет приглядеть за собакой, приснувшей на заднем сиденье, Лена предается воспоминаниям. Как-то в субботу она отправилась с мамой на кладбище. Мама ходила поливать могилки. В том числе и незнакомые, если их мучила жажда, если ей нравилась фамилия или надпись на камне. С той июльской субботы Лена дома не бывала. Посидели подольше под буком у могил. «У богатых», как говорила мама. Когда-то она сиживала тут с Леной в коляске, и та, лежа на спинке, агукала нижней стороне буковых листочков. Их светлым пузикам. Мама любила отдыхать «у богатых». Прежде она продавала фарфор и выглядела как Джекки Кеннеди. Прежде, когда еще дети были на дворе. Мужчины всегда заговаривали с ней на улице, стоило только замедлить шаг, даже если с дочкой за руку. Когда они возвращались с кладбища к автобусной остановке, красноватый отсвет лежал на надгробиях и с неба опускалась синева. Между ними лейка, ритмично плещется вода на донышке, и шаги прохожих в сумерках становятся быстрее. Они тоже заторопились. «Автобус!» — воскликнула мама. А потом робко: «Ты приедешь на Рождество?» Лена, уклонившись от ответа, стала сравнивать расписание и время на часах. Тут и автобус остановился, так что отвечать ей не пришлось. Облегчила матери конец года. Лена уехала на вокзал без чего-то девять. Причин оставаться хватило ровно на один день. Обернулась. Мама махала ей пустой лейкой, а когда подняла руку повыше, стало видно сердце. И тут вспыхнули уличные фонари. Свет разделил их. Автобус повез единственного пассажира, Лену, по безлюдным улицам С.

— Лена!

— Что такое?

— Осторожно, — предупреждает Дальман.

На обочине женщина крепко держит козу. Лена медленно едет мимо. В заднем зеркале она, кажется, видит, как женщина взглядом козы, а коза взглядом женщины смотрят вслед западному автомобилю, который еще не украли.

И включает радио погромче. Судя по интонации, передают прогноз погоды. Названия городов различимы, пойдет дождь, не пойдет — тоже. Краков, Познань, Люблин. И что такое с этой Польшей! Польша кажется ей страной, куда она вернулась, хотя отроду тут не бывала. Польша — страна ее тайной внутренней географии. Красные поселковые дома, дешевые грубые шторы, грязные вокзальчики и злобные детские площадки, где такие же злобные, не по годам зрелые мальчишки заглядывают тебе под юбку на горке. И небо вечно свисает до самой веревки с постиранным бельем.