Чтение онлайн

Но, может быть, эта страна в самом деле трудна для понимания? Несколько лет назад некий француз написал книгу, ставшую даже в Японии бестселлером. В ней, в частности, сказано: «Японцы не думают о вчерашнем дне, не подвержены привычкам. Они думают о дне завтрашнем». Возможно, но неужели все японцы страдают неоманией, все 120 миллионов? Затем появился другой европеец и пустился в поиски «истинной» Японии. Его книга в свое время также завоевала большую популярность. Он утверждал, что истинную Японию представляют вовсе не Токио и Осака (странным образом он добавил к ним Киото — древний город императоров и единственный крупный центр Японии, не разрушенный войной и потому сохранивший, хоть и частично, облик типично японского города), истинную Японию можно найти в районе Тохоку, малоразвитого северо-востока главного острова Японии. Люди здесь совершенно другие, а самое главное: туда еще не проник туризм.

Что же представляет собой «истинная» Япония? Япония трехсотлетней, столетней или пятидесятилетней давности? Не та ли это Япония, которую любовно, романтично и идиллически изобразил в своих многочисленных книгах умерший в 1904 году писатель греко-английского происхождения Лофкадио Хирн, проживший полтора десятка лет в Японии и принявший японское подданство? Его книги вплоть до тридцатых годов в значительной степени влияли на создание образа Японии как в Америке, так и в Европе. Переведенные на многие языки и доступные по цене, они заполняли не один книжный шкаф и библиотеку. Их еще и сегодня можно приобрести в Японии по сходной цене. Выходит, что взгляд Хирна на Японию до сих пор продолжает влиять на представление о ней в англоязычных странах. При некотором благодушии его описание Японии можно охарактеризовать как изображение волшебного царства, хотя на самом деле оно — не что иное, как прискорбное искажение действительности.

Однако экзотически-романтическая завеса, сотканная с большим старанием (порой не без содействия самих японцев) европейской буржуазией, уже обветшала. Ей давно пора быть выброшенной на свалку истории. Но кое-кто все еще не желает отказываться от этих устаревших представлений. Почему в Европе упорно не хотят расставаться с подобным образом Японии?

Что же представляют шумные крупные города, такие, как Токио и Осака, с их огромными высокопроизводительными промышленными предприятиями, если не истинную Японию наших дней? Что скрывается за демонстрациями, за забастовочной борьбой рабочих, если не истинная Япония? Разумеется, несколько отрешенный от мира самый северо-восточный район главного японского острова с его сдержанными, трудолюбивыми и скромными людьми — также часть «истинной» Японии сегодняшнего дня.

Поэт Кэндзи Миядзава, который, не считая нескольких посещений Токио, никогда никуда не выезжал и провел свою полную лишений жизнь в уединенной сельской местности, написал в 1931 году стихотворение, полюбившееся большинству японцев, хотя молодежь относится к нему уже иначе. Приведем его подстрочный перевод:

При всей своей любви к поэту, к его простым, трогательным стихам я, однако, должен сказать, что и это не «истинная» Япония. Только частица ее. Равно как и скрытые горами прекрасные храмы или завоевавший мировую известность кукольный театр, или напоминающие больше священнодействие спектакли театра ноо, или цветная ксилография художников Утамаро, Сяраку, Хокусая и Хиросигэ, которым европейское искусство со времен Моне, Дега и Ван Гога обязано многим.

Чтобы понять Японию, необходимо проникнуться ее своеобразием, самобытностью, но и Япония должна понять Европу. Японцы часто упрекают европейцев в индивидуализме и ставят при этом между ним и эгоизмом знак равенства. Эгоцентрическое мышление, утверждают они, в Японии отсутствует или выражено крайне слабо. Эта точка зрения коренится в разных направлениях общественного развития, в разных духовных традициях и исходя из этого может быть довольно просто истолкована. Но ведь из своего менее выраженного эгоизма японцы делают вывод о моральном превосходстве. В то же время, противореча самим себе, они жалуются на то, что из-за живучести феодальных пережитков в японском обществе, особенно ощутимых в семейных отношениях, их «я», индивидуальность, неповторимость личности не могли раскрыться по меньшей мере до конца войны.

А как ведет себя другая сторона? О какой безмерной заносчивости и потрясающем невежестве свидетельствует, например, бесцеремонное сообщение о Японии, опубликованное 31 марта 1979 года в одной западногерманской газете со ссылкой на Европейское экономическое сообщество. «Это страна людей, — говорилось в статье, — одержимых работой, а жилища их, по западным представлениям, не что иное, как клетки для кроликов».

Недопустимо, чтобы одна сторона мерила другую сторону только своими мерками и возводила собственное мнение в принцип. Речь может идти только о понимании, а не о взаимных упреках и стремлении доказывать свое превосходство. Однако и неоправданные восторги также не будут содействовать взаимопониманию. Экзальтированный поклонник Японии даже не представляет, что оказался жертвой самовосхваления определенных японских кругов и своими заявлениями о «необыкновенной японской душе», об «эстетической утонченности японца» и тому подобном способствует чему угодно, но только не лучшему пониманию страны. Необходимо, повторяю, распознать своеобразие другой стороны, объяснить его, возможно, даже демистифицировать и в конце концов признать. Так уж получилось, что вплоть до наших дней почти отсутствовали точки соприкосновения между японской и нашей, европейской, историей. Поэтому европейцу многое в Японии казалось долгое время иным, непривычным, и все своеобразие этой страны для него сводилось к экзотике. Отсюда возникали ставшие уже стереотипными представления, которые и сегодня находят отклик, о чем убедительно свидетельствуют рекламные афиши и почтовые открытки.

Можно вполне отказаться от упоминания горы Фудзи, замечательно правильного конуса вулкана, все снова и снова воспеваемого и репродуцируемого; можно не восторгаться цветением сакуры — древним символом красоты японского ландшафта; можно не упоминать живописные кимоно, грациозных гейш и презирающих смерть самураев, дабы избавиться от упрека в приверженности к стереотипам. И без всего этого достаточно материала, способного заинтересовать (или напугать) читателя.

Стоит хотя бы заглянуть в японскую кухню и обратить внимание на рыбу-шар, которую японцы едят в сыром виде. Это блюдо здесь называется «фугу» и обозначается иероглифом «речная свинья», хотя рыба-шар — морская. «Фугу» считается деликатесом. Рыба эта очень ядовита. Повара, которые приготовляют ее, должны иметь диплом об окончании школы «фугу», поэтому есть ее рекомендуется только в специализированных ресторанах, где работают повара, квалифицированно удаляющие ядовитые части рыбы. Тем не менее нередко рыба-шар жестоко мстит за себя и становится причиной преждевременного ухода гурмана из жизни. Так, в 1975 году подобная участь постигла одного знаменитого актера, о чем немало писала японская пресса. Но, похоже, даже смертельные исходы не сдерживают любителей экзотики.

Можно остановиться и на менее опасных вещах, например на «кобэ-биф» (если позволяет бумажник). Эта нежнейшая «говядина из города Кобэ» получается в результате откармливания крупного рогатого скота остатками продуктов пивоварения. Кроме того, «животных ежедневно массируют под музыку Моцарта, — писала одна японская газета, — чтобы жир равномерно распределялся между мышечными волокнами».

От кухни можно перейти в другие сферы жизни, например в область языка, и найти там очень много своеобразного и необычного, но о нем речь пойдет в специальной главе.

Все это — часть сегодняшней японской действительности. И Фудзи, и цветение сакуры, и кимоно, и гейши… Только самураев больше нет. Во всяком случае, время древнего самурая, вооруженного двумя мечами — длинным и коротким, — давно миновало, и надо надеяться, что время нового самурая, для которого меч служил лишь символом и который предпочитал пользоваться достижениями военной техники, тоже миновало.

Что касается японской кухни, то для японца она так же обычна, как для нас наша. А кто отважился бы исключить японский язык из жизни японского народа?

Тот, кто хочет во всем видеть лишь одну экзотику, а не часть обыденного в Японии, не выходящего за пределы нормы, а также кто намерен лишить все это его естественных связей и свести к чему-то необычайному, впадает в иллюзию и поступает (сознательно или неосознанно) нечестно по отношению как к тому, для кого пишет, так и к тому, о ком пишет. В итоге создается односторонняя или безнадежно искаженная картина, наподобие той, какую так едко высмеял уже в 1949 году в одном из своих стихотворений Ику Такэпака: