Чтение онлайн

На третьем, последнем этаже майор Довжик по очереди постоял перед всеми тремя дверьми, выходящими на лестничную клетку, прислушался, перегнулся через перила и посмотрел вниз. Извлек из кармана большую связку отмычек и, быстро перебрав их в ладони, вставил в замок одной из дверей длинный ключ с затейливо изогнутой бородкой. Раздался тихий щелчок, и дверь бесшумно распахнулась. Из длинного коммунального коридора пахнуло духотой, настоянной на пыли и слабом запахе сладких женских духов.

Осторожно ступая по половицам и на ходу пряча в карман связку отмычек, Довжик подошел к двери, ведущей в небольшую комнату. Настороженно обернулся, держа в руке пистолет, - в коридоре по-прежнему никого не было… Глубоко вздохнул и толчком ладони распахнул дверь.

Сидящая на диване худенькая стройная женщина молча взглянула на нежданного визитера. Она не испугалась, увидев пистолет в руках гостя, только слегка подняла красиво очерченные брови.

– Чего смотришь?… Я от Чекана…

– От кого?
– еще выше, теперь уже недоуменно вскинула брови Ида.

– Что ты мне дурку строишь!
– прошипел Довжик.
– От Чекана! Собирайся, живо…

– А ты кто?

– Конь в пальто, - буркнул Довжик, пряча оружие в кобуру.
– Зови пока что мусором…

– А не обидно?
– хмыкнула Ида.

– Привык уже… - Довжик устало опустился на стул, потирая лоб.
– Давай пошевеливайся… Нас Академик ждет.

Секунду Ида раздумывала, потом грациозно поднялась с дивана:

– Отвернись только… Я должна одеться.

– …Бегал тут всю дорогу поначалу, даже шайку думал себе сгоношить, - рассказывал Гоцман, прихлебывая чай.
– Ну а потом взялся за ум. После мореходки подался сюда. Закончил курсы младшего начсостава… К сороковому году был сержантом, к сорок первому - младшим лейтенантом… три «кубаря», как у армейского старлея… А потом началось. Июнь-июль еще гонял за ворами, а потом, 22 июля, когда первый сильный налет на Одессу был, сказал «ша»… Ох, жуть тогда с непривычки брала… Бомбежки ж до этого только в кино видели, про Испанию там. А тут «хейнкели» и «дорнье» рядами, порт горит, и все бомбы - по центру, по центру… У Фимы тогда сеструху на Приморском убило, у памятника Пушкину… - Он тяжело вздохнул.
– В общем, пришел до Омельянчука, положил заявление и на фронт… Не отпускали, правда, как ценного кадра… Дали поначалу СВТ, самозарядку, намучился с ней - она ж капризная, зараза… Первый Черноморский полк Осипова… На Булдынке стояли. В сентябре, помню, было одно… - Давид неожиданно рассмеялся, глядя мимо собеседников.
– Воды уже не было тогда, на Пересыпи опресняли морскую, ну и выдавали, значит, по ведру в день в одни руки… Она противная на вкус, железистая такая. А у нас поощрение было - у кого семьи в Одессе и кто отличился, давали полдня отпуска. Ну и мне выпало… Захожу домой, жена с дочкой в слезы, обнялись - а тут радио со стены говорит: «Включайте краны, будет вода»! Ну, шо тут поднялось!… Жена за кастрюли, я за тазы, дочка за чашки… Набрали воды везде, куда можно было. А потом узнал уже, шо это наши ребята водокачку на час отбили и задвижку там подняли. Ну, и полегли там все… Я тогда жену с дочкой в последний раз повидал.

Давид замолчал. Он вспомнил себя тогдашнего - худого, небритого, с запыленным лицом и мутными от недосыпания глазами. И эти бесчисленные кастрюли и чашки, наполненные водой, по всей комнате. И слезы Анечки, обхватившей его за шею: «Папочка, ты не уйдешь? Я не хочу, чтобы ты уходил…»

Русначенко отхлебнул чаю из стакана в массивном мельхиоровом подстаканнике. Он слушал Гоцмана, но никаких эмоций, кроме вежливого внимания, на его лице по-прежнему не отражалось. И о себе он не произнес пока что ни слова… В кабинет заглянул встревоженный Кречетов:

– Давид, выйди. Срочно…

В коридоре майор уставился на Гоцмана возбужденным взглядом.

– Их всех отпустили. Всех.

– Кого?

– Всех стрелков! И Горелова, и Лапонина, и парочку эту, Дроздова с Симоновой - всех…

– Это как это?!
– нахмурился Гоцман.
– Кто?!

– Контрразведка. Показали бумагу, подписанную Чусовым… За ворота вывезли и отпустили.

Гоцман крупными шагами вернулся в кабинет. Подошел к Русначенко и в упор посмотрел в его спокойные, ничего не выражающие глаза:

– Капитан! Тебя контрразведка направила?…

Но взгляд задержанного остался непроницаемым. Он чуть усмехнулся и отодвинул от себя стакан с недопитым чаем.

Полковник Чусов налил себе из бутылки еще боржоми, с удовольствием выпил холодную шипучую воду. В июльский зной - лучше не придумаешь. Показал на бутылку Давиду, но тот от волнения не заметил мирного, приглашающего жеста.

– Шестьдесят пять трупов за одну ночь!… - Гоцман крупными шагами расхаживал по кабинету начальника контрразведки Одесского военного округа.
– Кто дал тебе таких прав? Кто?!.

– Вы о чем, товарищ подполковник?
– мирно осведомился Чусов, промокая губы платком.

– Людей отстреливают как собак! Внаглую! Еще и в глаза смеются…

– Преступность в городе - ваша проблема, это вы должны ее решать, - неопределенно заметил Чусов, не глядя на собеседника.

– Моя! Моя проблема!
– подскочив к нему вплотную, яростно выдохнул Гоцман.
– И по закону мои ребята имеют право стрелять любого вооруженного козла без второго слова! И я могу напомнить им за это право!

Чусов отставил стакан, внимательно взглянул на тяжело дышащего Давида.

– Будут потери…

– Посмотрим, кому больше, - не отвел глаз Гоцман.
– У меня, знаешь, не пацаны с сосками бегают. Тоже фронтовики с орденами…

Чусов примирительно поднял ладонь, нашарил на столе остро заточенный карандаш.

– Если я правильно вас понял, кто-то из моих сотрудников превысил свои полномочия…

– Шлимазл ты, Чусов, каких нету!
– брезгливо перебил Гоцман.
– Мы же с ворами почти договорились…

– Товарищ подполковник, вы разговариваете со старшим по званию!
– поднял голос начальник контрразведки.

Гоцман, с презрением глядя на него, подчеркнуто вытянулся по стойке «смирно».

– За ночь задержаны семнадцать человек, - сухо, официальным тоном проговорил он.
– Судя по документам, все - офицеры армейской разведки. После допросов они были отправлены во внутреннюю тюрьму УГРО, откуда были выпущены сотрудниками вашего отдела, предъявившими подписанный вами мандат…

– Разберемся, - не глядя на Гоцмана, бросил Чусов.

– Что ты мне обезьяну водишь!… - вспылил Давид, окончательно плюнув на субординацию.

– Сядь, подполковник!!!

Гоцман продолжал стоять, глядя Чусову в лицо. Глаза начальника контрразведки побелели от гнева. Карандаш хрустнул в его руке, Чусов отбросил обломки в сторону.

– Первое, - заговорил он вибрирующим от гнева голосом.
– Освобождение задержанных… Я разберусь лично. Результаты доложу вашему руководству. И впредь по этому вопросу буду разговаривать только с ним, вы меня поняли?!. Второе… Задержанный, которого вы сейчас допрашивали, - Герой Советского Союза гвардии капитан Русначенко. Я его у вас забираю, потому что человек, в которого он стрелял на улице Пастера, - Чекан! Я должен выяснить, где Чекан скрывает оружие, украденное с армейского склада. И кто такой Академик!… Это все! Вопросы есть?… Вы свободны, подполковник…

В кабинете Гоцмана опять были шум, гам и общее движение. На этот раз центром внимания был майор Довжик, которому Арсенин перевязывал голову. Рядом суетился Якименко, заваривая чай.

– Крепкий не надо, послабее… - не отрываясь отдела, бросил через плечо Арсенин.
– И сахару побольше.

– Шо у нас опять за здрасте?
– хмуро осведомился Гоцман с порога, завидя виноватую улыбку Довжика.

– Да вот, Михал Михалыча женщины не любят, - засмеялся Якименко, звеня ложечкой в стакане.
– Или, другими словами говоря, гладят его утюгами…