Чтение онлайн

Мишка Карась, гордый доверенной ему миссией, резал каравай серого хлеба на большие ломти. Васька Соболь сидел за столом, звучно сглатывая слюну, и следил за тем, как Нора разливает по тарелкам огненно-красный борщ. Тетя Песя торжественно выставила на стол банку сметаны, встреченную общим восторгом, и выложила несколько головок чеснока. Циля гремела приборами. Умытый и причесанный Кречетов, облаченный в форменный китель, подавал Норе тарелки.

– А вы давно в Одессе?
– спросила Нора у Кречетова, протягивая Ваське полную тарелку, куда тот немедленно плюхнул чуть ли не полбанки сметаны.

– Год уже, а что?

– У вас говор не одесский, - улыбнулась женщина, звякая половником о край кастрюли.

– Та я ж могу и по-одесски, - рассмеялся майор, мгновенно перейдя на одесский выговор.
– Мне ж это пара пустяков… Только зачем?
– произнес он уже обычно, посерьезнев.
– Я столько времени когда-то потратил на правильный московский выговор… Даже репетитора нанимал, представляете?

– А сами откуда?
– продолжала расспросы Нора.

– Мы пскопские, - лихо подмигнул майор, передавая тарелку подошедшему от колонки Гоцману.
– Есть там такой замечательный город Остров…

– Воевали?

– Конечно!… Сначала Западный фронт, потом Второй Белорусский, Сорок восьмая армия… А почему вы спрашиваете?

Гоцман, ставя перед собой тарелку, хлопнул Кречетова по погону:

– Так, Виталий из доблестной Сорок восьмой армии, видишь вон тот прекрасный дальний край стола?… Вот и иди себе с борщом туда, иди…

Все, включая самого Давида, Нору и Кречетова, рассмеялись. Только на челе Арсенина по-прежнему читалось недовольство.

– Второй Белорусский, говорите?… - неприветливо осведомился он, поднимая глаза на Кречетова.
– А Шамина вы знали? Полковника интендантской службы Шамина?

– Нет, не припоминаю, - помотал головой майор, поднося ко рту ложку пылающего борща.

– Странно, - качнул головой Арсенин, словно разговаривая сам с собой.
– Вы же военный следователь… В июне сорок четвертого он попал под суд. Было громкое дело. Но оправдали. Правда, в звании понизили до майора… Шамин, интендант…

– Нет, не помню, - извиняющимся тоном ответил Кречетов, бросая в борщ дольку чеснока.
– Дело в том, Андрей Викторович, что фронт - это ведь огромное количество людей, несколько армий, и всех знать и тем более упомнить просто невозможно… Да и громких дел было более чем достаточно. Во всех армиях. Так что - ничего удивительного…

Гоцман, нахмурясь, вслушивался в этот неразличимый за веселым застольным гулом разговор. Непонятно враждебная интонация Арсенина встревожила его, но уже в следующий момент он напрочь забыл и об Арсенине, и о Кречетове, потому что наверху, у перил галереи, появился Марк с пистолетом в руках. Его лицо было неподвижным и бледным. И глаза блестели синим льдом, как раньше… и как у того старика из 22-й квартиры.

Спружинившись, Давид в длинном прыжке вылетел из-за стола, но до лестницы было все-таки далеко. Проходивший мимо Марка Эммик с блюдом рыбы в руках замер от ужаса. Люди за столом дружно охнули, отчаянно закричала Галя…

Марк приставил дуло ТТ к виску и нажал на спуск. Раздался сухой щелчок. Подоспевший Гоцман вырвал незаряженный пистолет из рук друга. Двор наполнился гомоном ничего не понимающих, растерянных оперативников.

– Что д-дальше, Д-дава? Что д-дальше?
– безразличным тоном произнес Марк, глядя мимо трясущего его за лацканы Гоцмана…

Обед прошел скомканно, грустно. Марк смирно сидел рядом с Галей, не спускавшей с него испуганных заплаканных глаз, и вяло ковырял вилкой картофельное пюре. Кречетов вызвался было продолжить работу после еды, но Гоцман сказал, что у него пропало всякое настроение. Получилось даже и к лучшему, потому что буквально через минуту во двор влетел «Виллис», и майор, извинившись перед присутствующими, убыл в прокуратуру по срочному вызову Мальцова. Вслед за ним отсеялись под предлогом послеобеденного отдыха тетя Песя, Эммик и Циля, а Васька Соболь побрел на угол за папиросами. Мишка с его разрешения и под присмотром Норы с упоением прыгал на водительском месте «Опеля».

– Шо с тобой такое, Андрей?… - Гоцман подтолкнул Арсенина локтем.
– Ты правда рапорт о переводе подал?… А с фронтом этим шо к Виталию прицепился?…

Арсенин неохотно покосился на Давида.

– Рапорт - да, подал…

– Шо так? Надоело у нас?

Лицо военврача стало сухим, официальным.

– Это допрос?…

– Да нет, - покачал головой Гоцман.
– Кажется, пока нормально разговариваю…

– Ну, тогда я нормально и отвечу, - так же сухо хмыкнул Арсенин.
– По семейным обстоятельствам… А с фронтом… - Он собирался было что-то сказать, но передумал: - Да нет, ничего. Мало ли что покажется.

Они помолчали. Гоцман без аппетита жевал разваренную рыбу, осторожно выбирая крупные кости, Арсенин, морщась, прихлебывал лимонад.

– А за Марка шо скажешь?
– понизив голос, чтобы не услышали Марк и Галя, наконец поинтересовался Давид.

– Не знаю… - хмуро покачал головой Арсенин.
– У него депрессия… Отсутствие смысла жизни, по-видимому. Он ушел от старого и не может найти ничего нового… Плюс эти неожиданные прозрения… прорывы в другое измерение… Сложно это… Нужно его чем-то занять… - Он со стуком отставил пустой стакан, поднялся из-за стола.
– Спасибо вам, Галя. Все было очень вкусно…

– Та шо ж вы, Андрей Викторович… и не поилы ничого, а вже нас бросаете… - растерянно произнесла Галя, взглядом ища поддержки Давида. Но тот, насупившись, смотрел в сторону.

– До свиданья, Марк, - кивнул Арсенин молчаливому Марку.
– До свиданья… - Он обернулся к Давиду, словно собираясь назвать и его по имени. Но оборвал себя на полуслове.

– …Подъем! Быстро, быстро!… Ну, поднимайся же, скотина ленивая…

Сначала Толе Живчику казалось, что разгоряченное, красное лицо Штехеля ему снится, но после пары увесистых тычков он понял, что Штехель - это невеселая действительность…

– Шевелись, - пробулькал Штехель от стола, жадно поглощая воду из стакана.
– Приведешь Чекана! Срочно!…

– Ага, - апатично кивнул Живчик, отбрасывая сапог и снова заваливаясь на кровать.
– Щас! Нашли себе дурака… Больше мне нечего делать в этой жизни. Да Чекан меня как муху прихлопнет…

– Не прихлопнет. Скажи, что Иду взяли…

Толя мгновенно сел на кровати. Потянулся за отброшенным сапогом и, зло щерясь, процедил сквозь зубы:

– Ну, теперь нам всем капец.

В коридоре долго и основательно одевался и причесывался Петюня. Хлопнула входная дверь, заскрежетал в замке ключ, и в квартире настала долгожданная тишина.

– Слушай, а почему все-таки - Нора?
– еле слышно спросил Давид у Норы.

Она вздохнула:

– Это из Ибсена… Я когда-то его любила. Несколько раз ходила на эту пьесу…

– А ты… - Давид помедлил.
– Ты кому-нибудь еще говорила эту фразу: «Нора - это из Ибсена»?

– Не-ет, - удивленно покачала головой женщина.
– Почему ты спрашиваешь?