Чтение онлайн

Однако высказывания бессознательного, "голос Другого" услышать и понять намного сложнее, чем речь субъекта. В рамках целостного дискурса Другой говорит прежде всего намеками, в арсенал его выразительных средств входят метафора, метонимия, эллипсис, литота, гипербола, синекдоха, катахреза, плеоназм и другие тропы. Лакан пишет, что деятельность Эго (субъекта) направлена против исходящего от бессознательного сообщений, она пытается компенсировать вызываемые им смещения в дискурсе. Сообщения Другого, его истина вытесняется, блокируется, в лучшем случае она обречена на тайное, зашифрованное существование. Сталкиваясь с бессознательной истиной, человек не может привыкнуть к ней (привыкают к реальности), а истину – ее вытесняют.

Персонифицированное бессознательное, Другой – такая же часть человека, как и сознающий субъект, они связаны между собой отношением дополняющей идентичности. Выходя в экзистенциальную плоскость проблемы бессознательного, Лакан задает вопрос: не является ли то, что мыслит на моем месте, другим "моим Я"? Открытая еще Фрейдом изначальная расщепленность психики на сознание и бессознательное (Лакан говорит о субъекте как изначально расщепленном существе, испещренном "зияниями") может обрести целостность, и это главная задача психоанализа. "Там, где было ОНО, должно произойти мне. Цель эта есть воссоединение и согласие, я бы сказал – примирение" – пишет Лакан. Этот постулат, один из наиболее известных в структурном психоанализе, проливает свет на сущность аналитической работы, саму природу психотерапевтического воздействия.

Его цель – разрушить иллюзию единства, целостности и полной осознанности психической жизни личности и заново восстановить эту целостность в диалоге с Другим. "Но кто же этот Другой – тот Другой, к которому я привязан больше, чем к себе самому, ибо именно он продолжает побуждать меня к деятельности – побуждать там, где согласие на идентичность себе самому достигнуто, казалось бы, окончательно. Его присутствие можно понять, лишь возведя его инаковость во вторую степень и поставив его тем самым в позицию посредника в моих отношениях с самим собой как себе подобным" (36, с.81). Стремление выразить (означить) бессознательную реальность Другого, привнести разум, Логос в сферу бессознательного, характерное для большинства философских школ ХХ столетия (сам Лакан умоляет читателей "не заносить его слов под рубрику хайдеггерианства, хотя бы и с приставкой нео"), стало основным следствием учения Фрейда; ему, по словам Лакана, удалось ввести внутрь круга науки тот рубеж между бытием и объектом, который ранее казался границей этого круга. Сам Лакан, если продолжить далее его собственную метафору, преуспел в разрешении задачи квадратуры упомянутого круга.

Таким образом, аналитическая философия и структурный психоанализ, сформировали (в значительной степени независимо друг от друга) новую концепцию бессознательного как явления не только психической, но и лингвистической природы. Может показаться, что языковые аспекты этой проблематики в какой-то степени абсолютизировались их авторами, однако объективная логика научного исследования требовала именно такой позиции, иначе трудно было бы выделить главные, принципиально важные альтернативы, заключающие в себе основной эвристический потенциал данного подхода. Его раскрытию в сфере различных областей психологической теории и практики (прежде всего, в психотерапии) будут посвящены дальнейшие главы и разделы данной книги. Но прежде чем приступить к решению этой задачи, необходимо сказать несколько слов о том новом и весьма специфическом контексте, каковой составляет для лингвистической концепции бессознательного отечественная (советская, а ныне украинская и российская) психологическая традиция.

Развиваемое Витгенштейном представление о языке как о деятельности (фактически в аналитической философии в качестве исходного понятия используется "язык-деятельность") объясняет ту слабую степень влияния, которое оказала лингвистическая философия психологии на отечественную психологическую науку. Уже имевшаяся в советской психологии, в сущности, безальтернативная деятельностная парадигма сделала избыточными, излишними философско-аналитические исследования лингвистического опосредствования активности личности в системе социокультурных связей и отношений. После работ Л.С.Выготского, за очень немногими исключениями, наша психология интересовалась личностью как субъектом деятельности (прежде всего учения и труда), личностью в обществе и коллективе, в меньшей степени – духовными и социокультурными практиками человеческого бытия. Универсум культуры, естественно включавший языковую модель мира и различные способы ее формирования в человеческой истории, был предметом изучения в языкознании и философии и лишь сравнительно недавно, в 90-е годы, стал объектом интереса психологов.

Что же касается самой проблемы бессознательного психического, то ее утверждение в отечественной традиции весьма специфично. Увлечение психоанализом и мода на него, характерные для первых трех десятилетий ХХ века, резко сменились негативным отношением к глубинной психологии. Ее проблематика в 40-60 годы могла существовать лишь "на окраинах" психологического знания, в смежных и сопредельных (медицина, физиология) его областях. Характерно, что в тексте монографии Ф.В.Бассина, бывшей долгое время основополагающим трудом по проблеме бессознательного, само это слово взято в кавычки. Фундаментальный обзор исследований в области психологии бессознательного вышел в свет в издательстве "Медицина". Особенно знаменательно его название: "Проблема "бессознательного" (о неосознаваемых формах высшей нервной деятельности)". Термин "бессознательное" выглядел несколько сомнительным и сопровождался пояснением: речь идет о некоторых аспектах физиологии, а главная задача автора – "не столько выявление слабых сторон зарубежных учений о бессознательном, сколько теоретическое обоснование адекватной трактовки "бессознательного" (из авторского предисловия к книге).

Состоявшийся в 1978 г. в Тбилиси международный симпозиум по проблеме бессознательного был, скорее, уникальным исключением, подтверждавшим общее правило игнорирования этой области психологической феноменологии. В отличие от других, грузинская школа психологии установки активно интересовалась проблематикой бессознательного, в работах В.Г.Норакидзе, Ш.А.Надирашвили, А.С.Прангишвили, Ш.Н.Чхартишвили, А.Е.Шерозия систематически рассматривались многие ее аспекты. Участие известных психоаналитиков Европы и США, видных теоретиков и практиков глубинной психологии (Л.Альтюссера, Д. Анзье, М.Гилла, С.Леклера, Э.Рудинеско, Л.Шертока, Р.О.Якобсона) позволило выработать взвешенный и относительно непредвзятый взгляд на роль бессознательного в клинической патологии, мыслительной деятельности, его связи с теорией сна и гипноза, искусством и т.п. Однако широкого резонанса в отечественной психологии труды Тбилисского симпозиума не получили. Весьма показательно, что среди множества зарубежных школ и направлений глубинной психологии были представлены лишь учения Фрейда и Адлера (вместе с их предысторией) и структурный психоанализ, остальные подходы практически не упоминались. Имя К.Г.Юнга, версия о профашистских симпатиях которого свыше сорока лет муссировалась в Советском Союзе, не упомянуто даже в статьях симпозиумов, посвященных клинической психологии и анализу сновидений. Неофрейдизму и постъюнгианству места в трудах конференции также не нашлось.

В сообщениях отечественных психологов превалировала проблематика, относящаяся к изучению неосознаваемых компонентов установки, нейрофизиологических механизмов бессознательного, их проявления в психопатологии, состояниях сна и гипноза, роли бессознательного в структуре художественного восприятия и творчества. Участие бессознательного в функциональной структуре сложных форм психической деятельности (мышления, речи и активности личности) исследовалось меньше, новых концептуальных подходов в этой области (за редкими исключениями) предложено не было. В отечественной традиции развития представлений о бессознательном одним из главных препятствий было упрощенное понимание, согласно которому наиболее сложные проявления душевной жизни человека – это область, в которой все компоненты психического осознаваемы, тогда как на долю бессознательного приходится, в лучшем случае, участие на уровне "элементарного" психического, имеющего характер автоматизмов или упрочившихся динамических стереотипов. Редакционная статья, открывающая раздел, посвященный роли бессознательного в структуре гнозиса, отмечает: "Понимание неустранимости присутствия неосознаваемого в том, что отражается в душевной жизни человека как выражение высших форм ее организации, во многом изменило привычное для нас представления о самом существе этих форм, а тем самым и о природе душевной жизни человека в целом" (10, т.3, с. 19). Остается добавить, что в действительности такое изменение произошло лишь через пятнадцать лет.

Лингвистические аспекты проблемы бессознательного представлены, главным образом, работами психологов школы Д.Н.Узнадзе. Большинство сообщений касается роли и специфики функционирования установки в структуре речевой деятельности, анализу бессознательных компонентов овладения языком, восприятия речи. Редакторы тома отмечают, что "проблема отношения к бессознательному звучит в лингвистической литературе гораздо менее определенно и более противоречиво, чем в литературе, посвященной психологии личности или мышления" (10, т.3, с.32). Специфическая исследовательская позиция А.Р.Лурии и его школы, состоящая в принципиальном отрицании нейролингвистическим направлением роли бессознательного в генезисе и восприятии речи, способствовала отнесению этой проблематики в предметную область психолингвистики и общего языкознания (Р.О.Якобсон).

Доклад последнего, "К языковедческой проблематике сознания и бессознательного", содержит обширный исторический экскурс отражения концепции бессознательного в работах лингвистов, от Ф. де Соссюра и И.А.Бодуэна де Куртене вплоть до работ Ч.Осгуда и Н.Хомского. Рассматривая данную проблему прежде всего как лингвист, Якобсон проводит четкое различие между исследованиями т.наз. метаязыковой функции, являющейся высшем уровнем осознания речевых процессов и анализом внутренней структуры языка в плоскости бессознательных психических процессов, которая, по его мнению, является психологической проблемой, наиболее интересующей лингвистику. В речевом обиходе, считает Якобсон, глубочайшие основы словесной структуры остаются недоступны языковому сознанию; внутренние соотношения всей системы категорий – как фонологических, так и грамматических – действуют вне рассудочного осознания и осмысления со стороны участников речевого общения, и только системный психологический и лингвистический анализ способен вскрыть глубинные тайники языкового строя. "Наблюдаемый лингвистами факт неотступного сочетания сознательных и бессознательных факторов в языковом опыте, – пишет Якобсон, – требует посильной интерпретации со стороны психологов... Теория целостной системы отношений между сознанием и бессознательными психическими переживаниями сулит в плане языка новые перспективы и нежданные находки" (10, т.3, с.165). Это, однако, в значительной степени остается пожеланием, не реализованным и по сей день.

При анализе взаимоотношений между речью и бессознательным в психолингвистике встает барьер феноменологизма, заключающийся в коллекционировании свидетельств существования неосознаваемых детерминант речи, их важности и значимости вместо подлинного проникновения в сущность бессознательной логики законов языка. Эти трудности обусловлены сложившейся в отечественной науке методологической традицией анализа использования строго рациональных, формализованных, логически взаимосвязанных понятий при изучении бессознательного психического, чья сущность, не будучи рациональной, поддается формализации лишь с очень большим трудом. "Иная логика" бессознательного требует иной, неклассической методологии его изучения, утверждение которой в отечественной психологии только начинается.