Чтение онлайн

Другой, альтернативный путь – это упомянутая выше траектория ускользания. Субъект скользит по "телу без органов", не прикрепляясь к нему своими желаниями. Желание как бы просачивается сквозь "тело без органов", в любой момент времени субъект может удовлетворить желание, испытывая при этом наслаждение не от того, что он получил, приобрел, усвоил или проявил, а от ощущения "Это же я...", "это мое...". Это бессознательное удовлетворение от чистой субъектности присуще тому, что Делез и Гваттари называют "холостой" или "безбрачной машиной". В ней происходит возвращение отторгнутого "желающего производства", т.е. самовоспроизводство бессознательного. Субъект производится не в процессе объективации психической реальности бессознательного, а в процессе воспроизведения этой реальности вне рамок любых социальных структур, и узловым моментом такого процесса является ни с чем не сравнимое ощущение самотождественности. "Это же я, никакой, ничей, равный лишь себе самому..." Человеческая экзистенция протекает естественно, бытие утрачивает телеологический характер – подобно тому, как природные явления и процессы не преследуют никаких специальных целей, они просто есть. Так же и субъект в качестве "безбрачной машины" просто есть, в качестве "желающей машины" хочет быть, а под властью "чудодейственной машины" должен и вынужден быть таким, как культурный эталон, записанный на том либо другом "теле без органов".

Концепция субъекта у Делеза и Гваттари близка пониманию субъектности у М.Фуко. Однако Фуко рассматривал процесс становления субъекта не в качестве необусловленного допредикативного акта, а как выбор среди возможных альтернатив, представляемых конфигурацией различных жизненных практик (техник существования). Такие "само-техники" и составляют онтологию субъекта, однако по своей природе они являются возникшими из социально нормативных (заданных эпистемой, властью, сексуальностью) элементов группового и индивидуального опыта. По мнению Фуко, современная эпистема смещает акцент познания сущности субъекта к постепенной утрате, "растворению" последней в качестве некоторой субстанции, так что в результате последующих изменений форм и способов познания человек может исчезнуть, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке. Последняя фраза, знаменитая концовка книги "Слова и вещи", стала своеобразной эмблемой постструктуралистского понимания субъекта как формы, образованной соотношением сил – внутренних, исходящих из его субстанциальности, и внешних, задающих и предопределяющих способы ее выражения и, следовательно, существования.

Обобщая вкратце современные философские и психологические воззрения на природу и сущность человеческой экзистенции, можно заключить, что центральным моментом последней является проявление своей субъектности в мире, и прежде всего перед лицом других людей. Формы и способы такого проявления чрезвычайно разнообразны, их континуум простирается от утверждения до отрицания ("взять отказом, вычеркнуться из зеркал" – М.Цветаева).

Человек в своей сущности есть то, что он думает о мире и о себе самом, то, как он мыслит себе все окружающее, как он к нему относится, понимает, интерпретирует. Все это составляет ту субъективную психическую реальность, в которой живет каждый индивидуум, и практически любой акт человеческой активности является актом объективации последней. Субъективная реальность объективируется в различных формах деятельности и социальной активности личности, в ее общении и взаимодействии с другими людьми, в ее отношении к ценностям культуры. Каждый акт объективации представляет для личности экзистенциальную ценность, ибо воспроизводит и утверждает ее в качестве уникального, неповторимого субъекта, обладающего возможностью свободного выбора проявления собственного Я. Особенно важны и значимы те аспекты объективации психической реальности, целевая функция которых состоит в саморепрезентации (самораскрытии и самопредъявлении) своей индивидуальности другим людям, Значимым Другим. Эта цель далеко не всегда осознается личностью (а зачастую скрывается или вытесняется), однако ее малейшее ущемление воспринимается и переживается как фрустрация экзистенциального типа.

Среди других форм объективации психической реальности субъекта приоритетное положение занимают процессы языковой репрезентации действительности. Язык в качестве первичной моделирующей системы является универсальным средством структурирования и передачи внутреннего опыта, стержневым феноменом культуры и, как считает ряд авторитетных философско-психологических традиций нашего времени, основой всех форм познания человеком мира и самого себя. Для языка характерно одновременно господствующее и незаметное положение. Господствующее постольку, поскольку слова получили задачу и возможность представлять опыт – переживания, чувства и мысли. Но представлять не означает выражать, давая четкий перевод, изготавливать какой-то дубликат, который в своих внешних формах может в точности воспроизвести мысль или переживание. Язык представляет их так, как психическая реальность представляет себя сама. Для того, чтобы использовать язык, вдохнув в него жизнь изнутри, требуется не существенный или изначальный акт означивания, а существующая в сердцевине внутреннего опыта присущая ему способность представлять самое себя, то есть анализировать себя, располагаясь часть за частью под взглядом рефлексии, и отсылать себя к своему заместителю (вербальным репрезентациям), который его продолжает.

Никакой знак не возникает, никакое слово не высказывается, никакое предложение никогда не имеет в виду никакого содержания вне пространства психической реальности, которая отстраняется от себя самой и раздваивается, объективируясь в эквивалентных семиотических структурах. Значения и смыслы не укореняются в мире, у которого они заимствовали свое содержание; сами по себе они выходят в пространство дискурса, структура которого изоморфна психической реальности субъекта. Слова, языковые формы не образуют тонкой пленки на поверхности внутреннего опыта; они пронизывают мысли и представления, присутствуют в них. Язык гораздо ближе к психической реальности, которую он должен выразить и обнаружить, он не является ей параллельным, он включен в ее сеть и воткан в саму ее ткань [25] . И тем самым он становится незаметным, невидимым, его собственное бытие сводится к его роли в объективации психических содержаний. Поэтому наиболее непосредственно процессы объективации субъективной психической реальности представлены именно в речи, в различных формах и типах дискурса субъекта.

И содержательная, и динамическая (функциональная) сторона субъективной реальности включает, наряду с сознательными, целый ряд бессознательных, неосознаваемых аспектов. Соответственно и процесс объективации психической реальности не свободен от целого ряда таких факторов. Наряду с бессознательной детерминацией со стороны психических содержаний в структуре этого процесса присутствуют неосознаваемые влияния привычных, автоматических форм и способов языкового выражения внутреннего опыта субъекта. Экспериментальное психолингвистическое исследование процессов психического моделирования реальности и ее объективации в дискурсе (на примере выборки людей с различной степенью удовлетворенности собственной жизнью) представлено в Приложении 1.

В качестве одного из проявлений бессознательной феноменологии язык образует вместилище установок и традиций, "немых привычек мысли", темного духа лингвокультур, он содержит в себе знание и память, которые даже не осознаются в качестве таковых. Выражая свои мысли и переживания словами, над которыми они не властны, влагая их в языковые формы, специфика которых от них ускользает, люди полагают, что их речь им повинуется, не ведая о том, что они сами подчиняются ее требованиям и законам. Грамматические структуры языка оказываются априорными предпосылками всего, что может быть высказано. Истина дискурса оказывается в плену у лингвистики. Отсюда – то специфическое направление, по которому вынуждена двигаться аналитическая мысль, изучающая процессы объективации психического в дискурсе субъекта: не от изучения того психологического содержания, которое выражают языковые конструкции, но через анализ формирующих порядок дискурса языковых форм к выявлению лежащих в их основе и за ними неосознаваемых содержаний.

Процесс объективации субъективной психической реальности в качестве способа утверждения индивидуальной субъектности требует ответного понимания. Последнее, в свою очередь, сопровождается аналогичными формами личностной активности со стороны других людей; в своей совокупности такая система взаимно скоординированных дискурсивных практик составляет основу человеческой коэкзистенции. Если же процессы объективации и понимания рассогласованы, или последнее отсутствует в качестве экзистенциального отклика на самопредъявление и самораскрытие субъекта, то это переживается им как тотальная жизненная фрустрация, экзистенциальное одиночество и аномия. В менее острых формах такая ситуация становится источником разнообразных личностных и психологических проблем. Она всегда присутствует в качестве жизненного фона у людей, которые обращаются за помощью к психотерапевту.

Психотерапия, в большинстве случаев представленная речевым общением в процессе межличностного (диадического или группового) взаимодействия, основана на возможности преобразования субъективной психической реальности и способов ее объективации. Эффективность психотерапевтического воздействия во многом зависит от глубины и правильности понимания терапевтом содержания и структуры психической реальности клиента, а также ошибок и неточностей, сопровождающих процессы ее моделирования и объективации. А поскольку психотерапия в большей степени, чем любые другие виды психологической практики, является дискурсом, речью, погруженной в жизнь, то ее исследование будет ни чем иным, как психологическим анализом дискурса, точнее – обширной системы дискурсивных практик, составляющих семиотическое пространство психотерапии.

Многообразие форм речевой и невербальной коммуникации в психотерапии с трудом поддается описанию и систематизации. Следует отметить, что даже стоящие несколько особняком телесно-ориентированные терапевтические подходы используют такие понятия, как "язык тела" (А.Лоуэн), "чтение жестов и поз" (В.Райх, М.Фельденкрайз), обозначая таким образом специфический дискурсивный характер телесности человека в контексте психотерапевтического взаимодействия. Остальные направления с самого начала своего развития формировались преимущественно как речевые практики – в особенности психоанализ, экзистенциально-гуманистические школы, нейро-лингвистическое программирование. Коммуникация, в результате которой целенаправленно изменяется система личностных смыслов (как осознаваемых, так и бессознательных), есть атрибут любого вида психологической помощи. Фактически все многообразие форм, направлений, школ и подходов психотерапии можно рассматривать как систему дискурсивных практик, объединенных родственными принципами.

В качестве такой системы предметная область психотерапии представляет собой семиосферу – отграниченное, гетерогенное семиотическое пространство, вне которого психотерапевтические цели и ценности не работают и не живут. Именно семиосфера, обладающая связностью и структурой, управляет процессами семиозиса в психотерапевтической деятельности, обеспечивает возможность взаимопонимания терапевтов различных школ, теоретического и практического обобщения многообразия психотерапевтического опыта. Она же задает "русла возможной речи" о предмете, целях и задачах терапевтического воздействия. Расширение последних заметно любому профессионалу – в пример можно привести изменение взглядов на природу и сущность нарушений в рамках клинических категорий психоза и перверсии, равно как и на возможность психотерапевтической работы с этими расстройствами, появившуюся после работ представителей теории объектных отношений и структурного психоанализа.