Чтение онлайн

Развращенная благородством стати угроза хлестала углы красной комнаты, точно Геката в черной коже, размахивающая хлыстами, осклабившаяся подобно волку, чья голодная пасть расцветала кущами роз и захватывала в капканы роковой страсти мученичество и девиации пошлых ниш, в глубокой темноте коих плавились жаром алого воска свечи, вынырнувшие из потусторонних сеансов и предавшиеся конвульсиям садистических игр. Красные когти опасности ласкали кожу любовников, ее черный смех проникал в развратные логова хищников, когда она скидывала с пышного тела тяжелые меха, облачаясь в супостат вульгарных запретов, в поцелуи, одухотворенные жестокостью безликих масок, приникнувших пунцовыми устами к любовным интригам. Она шипела, как змея, скользящая жалом и хвостом на волосок от гибели и сексуального удовольствия, объявшего психоделически красный альков чувственно-смертельными изобилиями, воскрешенными среди приказов и подчинений, когда рабская любовь оказывалась захлопнутой в тюрьмах из латекса. Их агоническая красота заставляла трепетать жестокие инструменты подавления, и они нежностью украшали колючий чертог тирана.

Порнографии обтекали рогатую луну восковой, гротескной плавучестью, таявшей в агоническом жаре свечи, что струила прозрачные капли удовольствия на полог из кожаных ошейников и шипов. Растленные червоточинами фантазии пронизывали сеансы, погрязшие в трясинах и кровавых болотах, – они окатывали инфернальными брызгами плодоносные лозы, которые захватывали червоточинами воспаленно-красные постели комнат. Ветви, сплетенные в страстных конвульсиях, истекали кровью и покорялись властным приказам, гния подобно тем цветам, что вырывались из убежищ шипов и кольев навстречу райским убежищам сада, окунувшегося в бурную деспотию и павшего под рьяными ударами. Латекс черных перчаток лоснился чувственностью дрессировки, и поклонявшиеся ее варварству рабы влюблялись в тиранию, дабы, навек пленившись деспотичностью извращенных фантазий, проникаться берсерками оргазма, обуявшего черные, сырые чертоги темниц.

Когда колдунья, обернутая в покрывало, истекала свечами горя и вуалями заклинаний, черное логово смерти воскресало среди розог терний, любовно обвивавших ее мускулистое тело и туго стянутый на талии корсет: она проклинала рай, наслаждаясь удовольствиями мазохизма, который пестрел в наготе деревянных кольев и проткнутых сердец. Пульсируя неустанно, они роняли кровь на ложе из роз, чьи лепестки сжимались и разжимались, как вагина, возжелавшая украденного у непорочного цветка целомудрия. Она дразнила вампирическими губами кнуты, раскаливая их багровой пощечиной своих развратных поцелуев, – вульгарность распускалась, оплетая лозами паучьих сетей склепы и могилы, и плоды утопали в сладких нектароносных потопах. Ненависть, злоба, зависть, жадность, жестокость и разврат пестрели на шелковой мантии уродливой красавицы, погруженной в мертвые сеансы, где обитые красным бархатом диваны лоснились, как червоточины надгробных плит. Бунт флагелляций охватывал манией одержимости агонию сада, и терпкие конвульсии оргазма, схваченные безудержными бутонами, замирали на стеблях, увлекая в свои фантомные подражания схватки распустившихся доминированием нападений. Они обнажали инстинкты, расплываясь, как красный воск свечей, и овладевая спиритическими контактами, что, погрязнув в возлюбленных жестокостях подчинения и мятежей, исполосовывали себя черными объятиями плетей.

Червь точил налившийся соками бутон, пестрея в его мякоти пунцовыми вереницами угроз,

Что окунались в грехи и ловили брызги раскаленных, багровых фонтанов:

Черная мякоть сочила пороки и соблазны, благоговейно замирая перед эротическими всплесками,

И густела, как оскверненный желчью цветок, который оголял шипы наполненных терпкостью чаш, плодивших скорпионов и змей.

Прелестью жестоких схваток и железных хлыстов расцветал сад из шипов

И льнул челюстью, плюющей ядом, к могиле сладостной, чьи поцелуи

Расцветали угрозой капканов, осклабившихся в девственных ловушках.

И скорпионы, отторгнутые невинностью, благоухали среди яростных столкновений —

Жаля друг друга и лаская безжалостными вонзаниями уста, налившиеся смертью.

Бурные всплески агонической чувственности расцветали, как чертоги любви и ненависти,

И их судный день, когда апокалипсис раскрывался зияющей блудом стигматой,

Конвульсивно трепетал, истязаясь умиранием и обреченностью страстных удовольствий.

Расторгнув нечестивое бракосочетание с рабскими темницами,

Ненавидя искалеченной, мертвой любовью, скорпионьи хвосты

Вздымали жала над ямами, усыпанными лепестками роз, где караемые узники

Истязались шипастой броней панцирей, ласкающих невинность плоти.

Испещренная черными шипами и алой бахромой из крови,

Любовь устремлялась к вершинам, что, застланные бордовой темнотой,

Сгнивали и умирали на дне ям, где кроваво-красные бутоны

Вожделениями дразнили чувственность, вкусившую ревнивого избытка.

Сладострастия били струями кровавых фонтанов, разбрасывая раскаленные брызги,

Которые вынуждали блуд плодоносить апокалиптическими изобилиями любви,

И катастрофы, источаемые рубцами невинности, пленяли погибшие розарии,

Взбурлив среди нежных и звериных экстазов и порабощая тела,

Сплетенные в эротическом вандализме, – они лобзания ранили ненавистью,

Вожделея кровавых мятежей и боен, что распускались в конвульсивных схватках

И, обернутые в объятия черных жал, распарывали нежность плоти.

Облачая каждый невинный бутон в блуд священного костра, в котором сгорали нечестивцы,

Кровавое пиршество страсти охватывало одержимостью розарии, когда их жестокая власть

Изнывала от пульсирующих схваток агонии, объявшей постели из лепестков роз,

На которых свершались убийства, – и берсерки преклонялись перед сладостными вздохами любви,

Когда она изувечивала их плоть нежностью садистических ласк, бередящих хищные логова.

Звон оголенной стали разносился над кладбищами любви,

И рабы, подобно лепесткам, что припадали к гнилым червоточинам,

Высасывали из пурпурных от крови лабий волю к свободе,

Протыкая поцелуи блудной заботой кольев.

Их сердца, поглощенные огнем и верховенством сатанинской лжи,

Трепетали перед звериными инстинктами и семью смертными грехами,

Когда полог из плетей сомкнулся над закованными в цепи телами.

Доверившись звериным оскалам кольев, вонзившихся в гладь целомудренных бутонов,

Розарии кровоточили нежностью, захваченной в плен разъяренных терний,

И ревнивые укусы одолевали их мятежами, что блюли воспаленные раны на телах,

Как взмах жалящего хвоста, что нежился в лепестках, среди примитивного животного инстинкта.

Насилие агрессивных лобзаний распускалось, как бутон воспаленной стигматы,

Пульсируя блудом ее сырой и розово-лепестковой сердцевины,

Обрамленной бледностью лоскутьев кожи, усеянной занозами шипов и шрамами.

Тела лелеяли каждый порок, благословляли каждую червоточину,

Возникнувшую на мякоти плода, как прокаженная рана,

Корчась в садистических удовольствиях и каясь в самых унизительных добродетелях,

Дабы воспрянуть в апокалипсисе невинности, точно жала на концах хвостов,