Чтение онлайн

— Так и что, — обратился он к бакалейщику, — вы расширили лавку, и что потом?

— Ах, да! — спохватился бакалейщик. — Тогда все стало просто ужасно. Простой лавки ей уже не хватало, ей надо было полку с колбасами, потом с овощами. Прошло шесть лет, как мы поженились. После овощей ей понадобилось продавать сигареты, она уже не могла остановиться.

Старуха вновь слушала с детским выражением на лице.

— Я ее спрашивал, почему бы не заняться еще и автомобилями, но она уже ни над чем не смеялась. Однако, когда в ход пошли сигареты, я начал смекать, ежели она так печется о заработке, значит, чего-то ей не хватает в жизни. Я принялся думать, может, ей нужен не я, а кто-то другой. Порой на рынке я ей на кого-то указывал. Смотри, мол, какой симпатяга. Она ни на кого не обращала внимания, только на овощи. А я все глядел на них, думая, что вон тот или этот подойдут ей больше, чем я, и представлял ее улыбающейся в их объятиях.

— Ты, конечно, ее очень любил, — воскликнул Люди.

— Конечно, — сказала Сара.

Джина слушала очень внимательно, по-прежнему с выражением укоризны и подозрения на лице.

— Теперь даже не знаю. Я любил ее уже не ради себя, а ради нее, но хороша ли такая любовь? Я все думал: ты отдашь ее в объятия другому мужчине. Я был одержим, все желал проявить благородство. Все представлял, как ее отдаю, — возьми, она твоя, — и ухожу в одиночестве, как герой, бреду в лавку.

— А что было потом? — спросила Диана.

— Я представлял себя с другой, не только с той, которую видел во сне, а вообще, просто с другими женщинами. Она могла быть любой, лишь бы ей нравилось со мной путешествовать. Мне казалось, выбирать не обязательно. У меня ведь уже имелась жена. Плохая или хорошая, она занимала всю мою жизнь. Так что я бы обрадовался любой, которой бы нравилось со мной путешествовать. А путешествовать один — нет, я бы не смог.

— Понимаю, — сказал Люди, глядя на Джину. — Лучше не путешествовать вообще, чем одному.

— Кажется, что это возможно, — сказала Сара, — однако на самом деле — это неправда.

Жак улыбнулся, глядя на лампу.

— Уже поздно, — сказала Джина, — а им еще нужно принести суп.

Люди ее перебил:

— Забавно, ты даже не хотел выбирать.

— Я слишком долго выбирал первую. Я бы обрадовался любой. Она могла оказаться какой угодно, лишь бы мы были схожи, и я бы с радостью на ней женился. Я и сейчас думаю, что был прав. А выбора я опасался. Предвидя, что останусь один, я принялся ухаживать за всеми незамужними в деревне — за теми, которым нравилось путешествовать и которые в поздний час слонялись перед отелем. На прочих, особенно работящих, я не смотрел. И так, понемногу, прослыл дамским угодником. Она это знала.

Он прервался, закурил.

— И что она говорила? — спросил Люди.

— Может, он не хочет дальше рассказывать, — воскликнула Джина, — оставь человека в покое.

— О, я могу рассказать все о своей жизни, словно она не моя, а чья-то чужая. — Он обратился к старикам. — У вас вот не так же? Словно вы одновременно и здесь, и где-то еще?

Старуха вздрогнула, как будто ее ударили.

— С горем совсем иначе, — продолжил бакалейщик, — оно напоминает, кто мы на самом деле, нас как будто щиплют во сне.

Старуха опять вздрогнула. Можно было подумать, что она либо сумасшедшая, либо робеет при посторонних. Но старик об этом, казалось, не беспокоился.

— Что она сказала, когда обо всем узнала? — осведомился старик.

— Она рассердилась, это нанесло урон лавке. Тогда я перестал за кем-либо ухаживать. А ее никто не желал. И дело не в том, что она была страшной, — вовсе нет, — можно сказать, она была даже привлекательной, однако, видя ее, ни о какой любви мужчины не думали. Она сама никогда не думала, что может пойти куда-то с другим, не со мной, у нее такого и в мыслях не было, а мужчины, едва бросив на нее взгляд, сразу все понимали.

— Она вполне могла думать об этом, да только так, чтобы ты не догадывался, — произнесла Джина. — Что ты знаешь о том, что было у нее в голове?

— Это по глазам видно, — сказал бакалейщик.

Старуха смотрела на Джину, беспокоясь из-за ее тона. Джина это заметила и ободряюще улыбнулась.

— Нет, — продолжила она уже спокойней, — по глазам видно не все.

Кюре, казалось, не терпится продолжить речь, однако ему не дали.

— И все же, многое видно, — сказала Диана.

— По глазам не определишь, сколько можно стерпеть, — продолжила Джина, — я имею в виду, стерпеть за всю жизнь с одним и тем же мужчиной.

— Этого, может, и не видно, — произнес Люди, слегка пошатнувшись.

— Можно сделать так, что по глазам никто ничего не увидит, — сказала Сара.

— Да пусть думают, что все наоборот, — воскликнула Джина.

— Пусть уж лучше наоборот, — шутя, сказал Жак.

— Я не люблю престарелых мечтателей, мне противно, — сказала Джина, — только собой и любуются, на других даже не взглянут.

— Что ж поделаешь? Порой жизнь так складывается, что становишься мечтателем, — сказал бакалейщик печально, — и вот к чему это приводит. — Он снова как следует затянулся.

— Отчасти, да, — сказал Люди.

— Ты, наверное, все нервы жене вымотал, — спокойно сказала Джина.

— Само собой, я ей докучал.

— И я бы лично еще подумала, если бы пришлось выбирать между ежедневными морскими прогулками и бакалейной лавкой.

— Может, и правда, — сказал Люди, — но все это уже в прошлом…

— Ты же видишь, что для него еще нет.

Старуха снова смотрела на ящик. И незаметно, без слов, по лицу у нее текли слезы. До сих пор никто не видел, чтобы она плакала. Все затихли. Глядя на нее, молчание нарушил старик. Он обратился к Жаку.

— Моложе всех нас, — сказал он, показывая на ящик.

— Может, вам еще немного побыть здесь? — тихо спросил Жак.

— Дом-то стоит пустой, — ответил старик.

— И правда, — сказал Люди, — дом — это важно.

— Искать мины — проклятое дело, — вставил кюре.

— Не больше, чем любое другое, — отрезал бакалейщик, уставившись на кюре.

— Он пытался заняться чем-то другим, — молвил старик, — но после службы ничего не подвернулось.

— Это уже третий, кто подорвался в нашей округе, — произнес кюре.

Старик продолжал, будто не расслышав, ни на кого не обращая внимания, глядя лишь на жену.

— И ему нравилось, нравилось искать мины. Но почему? — Он помолчал. Но она не ответила. — Неизвестно. Может, ему по душе было бродить в одиночку по берегу моря. Теперь никто в мины не верит, никто не боится. Спустя столько времени. Невозможно же постоянно бояться одного и того же. — Старик впервые говорил так долго. Казалось, он запьянел. Вероятно, он выпил вечером с бакалейщиком. — Это не профессия. Я твердил ему, желая отбить охоту, что это занятие для бродяги, но ему было плевать. Ох, дети… Те два года, что он работал, мы постоянно переживали.