Чтение онлайн

– Я Мбали, – представилась она. – Подойди, Тарисай.

Татуировка на ее подбородке означала, что Мбали – гриот. Я читала о них в исторических свитках: гриоты были песенниками-сказителями, знали множество преданий и легенд и считались наиболее почитаемыми из жрецов Ама. Когда я приблизилась, Таддас положил руки на плечи Мбали, будто думал, что я на нее нападу.

Она взяла меня за подбородок, заставляя посмотреть в ее черные глаза, похожие на два зеркала.

Я обмякла, как и всегда при чьих-то прикосновениях. Вдруг у меня закружилась голова, и перед глазами поплыло. В борьбе за контроль я дотронулась до руки Мбали, пытаясь украсть ее историю. Но ментальные щиты жрицы были словно сделаны из алмаза. Ее разум дал отпор… и победил.

Мое сознание наполнило спокойствие – будто дым накрыл пчелиный улей. Руки безвольно повисли по бокам.

– А теперь, – сказала Мбали, – мы узнаем правду. Тарисай, твоя мать послала тебя сюда для убийства императора?

Я не смогла бы солгать ей, даже если б захотела.

– Нет.

Все с облегчением зашептались.

– Очень хорошо, – продолжила жрица. – Значит, она послала тебя сюда для убийства Экундайо, наследного принца Аритсара?

– Никогда о нем не слышала, – искренне ответила я. – До сегодняшнего дня.

Мбали просияла, погладив меня по щеке.

– Хвала Аму, – выдохнула она. – Даже представить больно, что Леди могла использовать в своих целях ребенка. Если твоя душа чиста, мы постараемся, чтобы она такой и осталась.

Я огляделась. Сила Мбали могла убедить почти любого скептика. Лица мужчин и женщин, только что враждебные, теперь смягчились от любопытства… за исключением Олугбаде и Навуси, которые до сих пор смотрели с недоверием.

– Неважно, насколько она невинна, – заметила Навуси, вздернув подбородок. – Она не может присоединиться к Совету принца без Дара.

Олугбаде кивнул.

– Леди не божество, она не сумела бы спланировать рождение ребенка, наделенного Даром, – он слегка наклонился и снисходительно улыбнулся. – Видишь ли, есть разница между обычным талантом и Даром. Последнему нельзя научить: это мощная способность, которая сопровождает младенца с первого дня жизни. Мало кто обладает Даром… Тем не менее, чтобы все было по закону, мы разрешаем тебе попробовать. Леди научила тебя декламировать стихотворения наизусть? Это довольно популярно! – Олугбаде усмехнулся. – Или… дай угадаю: ты жонглер. Или укротительница гиен.

– Матушка ничему меня не научила, – возразила я. – Но я могу видеть ваши воспоминания.

В комнате вновь воцарилась тишина. На лица придворных вернулся страх.

– Ты имеешь в виду, – произнес Олугбаде медленно, – что можешь представить то, что, по твоему мнению, случилось в прошлом. Истории, которые скармливала тебе мать.

Я отрицательно помотала головой.

– Я же говорю, Леди ничего мне не рассказывала. И мне не нравится возвращаться на целые годы назад, от этого болит голова.

– Почему бы тебе не показать нам что-нибудь? – предложила Мбали.

Я коснулась ее щеки, а она дотронулась до моей. Кожа жрицы была гладкой и прохладной, только татуировка на подбородке пульсировала жаром. Я закрыла глаза. Первое воспоминание, которое я нашла, произошло сегодня утром. Таддас склонялся над Мбали, тепло улыбаясь. Его борода щекотала ей шею. Потом его губы коснулись ее рта и…

Я отшатнулась, распахнув глаза.

– Ну? – Мбали наклонила голову набок.

– Я… ничего не увидела, – пролепетала я. – Но попробую еще раз.

Я снова осторожно дотронулась до жрицы, надеясь, что в следующем воспоминании не увижу эти странные игры, в которые играют взрослые. Мне повезло.

– Накануне вы были на торжественном вечере, – сказала я. – Праздник, где присутствовали только император и Совет. На пиршестве было много еды. Вы рассказывали историю. – Я покосилась на Олугбаде. – И она разозлила Его Императорское Величество.

Жрица застыла, пульс застучал в ее висках.

– Девчонка могла узнать кое-что от слуг, – выпалила Навуси. – Это ничего не доказывает.

– Но никто не слышал историю, – прошептала Мбали. – Никто, кроме членов Совета.

– Тогда пусть повторит ее, – потребовала Навуси.

Я вновь коснулась щеки Мбали, вызывая в ее памяти частное торжество. Жрица рассказывала историю, аккомпанируя на барабане и держа в руке флягу из козьей шкуры. Она била в барабан то быстрее, то медленнее, и точно так же ее голос становился то громче, то тише.

Мои бедра покачивались в такт музыке, пока я повторяла ее историю.

– У фермерского сына есть манговое дерево, эгей. Он держит дерево в горшке возле постели. Такое хрупкое деревце! Он шепчет растению похвалу днем и ночью. Ему нравится, как пахнут ветви, эш-ш, эш-ш. У других детей – собаки, козы и курицы. Но не у нашего мальчика: он боится тех, кто может лаять, ау-у, или кусать, цап!

У дерева нет рта. У дерева нет когтей. Дерево зависит от мальчика, и только от него. От воды, которую он дает, пш-ш. От света, р-ра.

«Бедное дерево, – шепчет он и гладит ветви. – Ты слишком слабое, чтобы плодоносить. Ты не приносишь пользу ферме. Тебя не продать на рынке. Для всех ты бесполезно, кроме меня».

Но ветви дерева растут и крепнут, э-гей! Вверх, вверх, вверх, за одну ночь!

«Бедное дерево, – охает сын фермера и срывает единственный плод манго. – Удивительно, что ты вообще зацвело».

На следующее утро на дереве уже три манго: за, за, за!

«Ты никогда не сможешь приносить столько плодов, чтобы мы могли продавать их», – говорит сын фермера.

Вверх, вверх, ночью наше дерево тянется ввысь. Ветви отбрасывают длинную густую тень. Мальчик смотрит, и его колени дрожат: ди-дун, ди-дун.

«Это всего лишь мое маленькое деревце, – говорит он. – Без меня оно бы умерло».

На следующее утро на дереве уже двадцать манго.

Крак! Крак! Сын фермера рубит ветки.

«Это для его же блага, – шепчет он. – Мое дерево не вынесет такой тяжести».

Но дерево продолжает расти: гун-гун, гун-гун.

«Я пересажу его в горшок поменьше», – говорит мальчик.

Корни дерева прорастают из крошечного глиняного горшка и зарываются глубоко в землю.

«Я перестану его поливать», – говорит сын фермера.

Но дерево теперь умеет цвести само по себе.

Мальчик рубит ветки – крак! крак! – но дерево продолжает расти, гун-гун, гун-гун.