Чтение онлайн

К тому времени, когда умерла его мать, Луис сумел тайком скопить тысячу песо, что составляло примерно восемьдесят четыре доллара. Он хранил эти деньги в старом носке, запрятанном в углу шкафа. Шел 1968 год. В Соединенных Штатах разворачивались бурные события. Только что был убит сенатор Роберт Кеннеди – Луис слышал об этом по радио. Рок-группа «Ху», откуда-то из Англии, штурмом завоевывала Америку. Красивая мексиканка Розалинд Ламаз приветливо улыбалась с афиш и газет, расклеенных по всей Тихуане. Ей было двадцать два, на десять лет старше Луиса, но его взрослеющее мужское достоинство наливалось твердостью при мысли о ее сладких губах и аппетитных округлых бедрах. Это была девушка, созданная для любви, и овладеть ею мечтал каждый, – не то что эти холодные, светловолосые североамериканские красавицы, которые были недоступны Луису даже во сне.

Уже тогда ему хотелось иметь все. Он хотел уехать в Соединенные Штаты и стать великой рок-звездой, как «Битлз»; заниматься любовью с такими роскошными женщинами, как Розалинд, и с той, другой – классической блондинкой – Эмералд Барримор.

Однажды это произойдет: у него будут слава, успех и деньги, и Розалинд, и Эмералд, и все другие очаровательные создания, которых он подолгу разглядывал на страницах мужских журналов. В этом он не сомневался.

Луис был любимцем матери.

«Guapisimo, – бормотала она, разглаживая своими натруженными руками копну его черных кудрявых волос. – Nino mio [6] ».

Она прижимала Луиса к своему тощему телу, постоянно отягощенному очередной беременностью, и нашептывала ему нежные слова, к зависти остальных детей.

Красота Луиса была живым воплощением любви, которую Кармелита когда-то испытывала к его отцу, – любви молодой, красивой мексиканской девушки, которая с каждым годом становилась все старше и уродливей и уже нужна была мужу лишь как предмет домашней утвари и вместилище его случайной похоти. Год за годом семья росла, и вот однажды эта хрупкая женщина, измотанная к тридцати семи годам рождением десятерых детей, бедностью и равнодушием мужа, мирно ушла из жизни, скончавшись во сне. Кармелита передала Луису свою силу. Она дала ему уверенность в себе, научила быть гордым. Она заставила его поверить в то, что он может быть королем, богом, звездой. Она нашептывала Луису свои мечты и надежды, воспитывая в нем силу и стойкость, которые нужны были, чтобы выжить.

Когда она умерла, за три дня до его тринадцатилетия, Луис плакал последний раз в своей жизни. Теперь он должен был следовать путем, который начертала его мать.

Холодной февральской ночью, с тысячью песо, надежно запрятанными в стоптанные туфли, в одной из трех своих маек, джинсах и драном свитере, Луис пытался пересечь границу между Тихуаной и Штатами. К несчастью, он выбрал неудачный момент, когда американская иммиграционная служба особенно свирепствовала в погоне за «мокрыми спинами». Он был схвачен патрулем, и его побег за границу закончился в тюрьме, в компании пьяных бродяг, воров и подлецов, которые довольно быстро лишили его не только драгоценной тысячи песо, но и невинности. Для взрослого латиноамериканского юноши быть униженным и обесчещенным сворой вонючих пьяниц и развратных гомосексуалистов под глумливые вопли остального сброда, населявшего камеру, означало кровное оскорбление, и этот кошмар являлся Луису ночами еще долгие годы. С той поры ему стала особенно ненавистна мужская компания. Отношение его отца к вечно страдающей матери всегда вызывало у Луиса отвращение. В конечном итоге неприязнь к мужскому полу превратила его в отшельника, который любил и ценил лишь женское общество.

Тринадцатилетний Луис возвратился в родной дом грустным и умудренным. Через год, в день своего рождения, он сел в поезд, отправлявшийся в Мехико, в кармане были спрятаны деньги, которые ему вновь удалось скопить. Больше он свою семью никогда не видел. Луис был высоким для своего возраста, необыкновенно сильным и проворным. Его внешность была настолько привлекательна, что женщины всех возрастов были к его услугам по первому зову. С той самой ночи, проведенной в тюрьме, Луис не только стремился перепробовать как можно больше женщин, но и находил странное удовольствие в садистском избиении любого парня, которого подозревал в гомосексуализме. Его отвращение к любым формам гомосексуализма граничило с откровенным психозом.

В пятнадцать лет Луис работал официантом в одном из ночных клубов Мехико. К двадцати он уже был в составе группы, исполняющей латиноамериканские баллады, и источал такой откровенный секс, что степенные мексиканские матроны стонали от восторга, едва увидев его на сцене. К двадцати двум годам он покорил Мехико так, как не снилось и Кортесу.

Луис стал самым известным исполнителем романтических баллад не только в Мексике, но и в Испании и Италии; его диски вытесняли Хулио Иглезиаса, а его лицо и тело служили рекламой любому товару – от жокейских шорт до лосьона после бритья.

Юные девушки рыдали, видя его по телевизору. Они часами караулили у входа в его огромную квартиру в Мехико, чтобы хоть мельком увидеть своего кумира. Латинскую Америку буквально лихорадило от Луиса Мендозы. В двадцать четыре года он начал сниматься в кино и стал еще популярнее. Латинская Америка лежала у его ног. Но Северная Америка – Америка, которую он стремился завоевать, была к нему равнодушна.

– Латиноамериканцы никогда не смотрелись на экране, – уверял Эбби Арафат, главный эстет «Макополис Пикчерс».

– А как же Валентино? – спросил Ирвинг Клингер. – И Рикардо Монтальбан, он тоже был великим актером.

– Да-да, но он был никем до «Острова фантазий». И Валентино, между прочим, итальянец.

– Посмотри на Фернандо Ламаса, Цезаря Ромеро, Тони Куинна, – не сдавался Ирвинг.

– Зритель не хочет, чтобы его поучали мексиканцы, – причмокивая, рассуждал Эбби, внимательно разглядывая идеально ухоженные ногти. – Пачино и Траволта смотрятся несколько немытыми, но весь мир знает, что они итальянцы, верно? А с итальянцами нет проблем, как и с лягушатниками и англичанами. Но мексиканцы! Я еще не видел ни одного из них, кто бы мог сыграть в кино по-настоящему, разве только характерные роли. Мужчины возмутятся, увидев на экране мексиканца, обнимающего белую девушку. Они ведь считают, что мексиканец должен только парковать машины или заправлять их бензином.

– Вот что я тебе предлагаю, Эбби, – сказал Ирвинг. – Я сделаю пробы этого мальчишки в Мехико. Сам заплачу за эти чертовы пробы, и, если ты не согласишься, что парень стоит Брандо, я готов съесть свою собственную шляпу.

Ирвинг редко поддерживал неудачников, и месяц спустя, теплым апрельским днем, Луис Мендоза прибыл в Голливуд. В его кармане был контракт на три картины, и он уже мысленно представлял Голливуд у своих ног.

Он покидал Мехико, надеясь, что навсегда, окруженный толпой рыдающих поклонников, взволнованных газетчиков и репортеров, от которых он отмахивался с присущей ему очаровательной любезностью. В белом костюме от Армани, темных очках, загорелый, он сошел с трапа самолета в Лос-Анджелесе. Проходя через иммиграционный контроль и таможню, он не заметил и тени интереса к себе со стороны пассажиров и персонала аэропорта.

Он был величайшей звездой Латинской Америки, но в Калифорнии это, похоже, никого не волновало.

Жизнь в Голливуде оказалась намного сложнее, чем Луис мог предположить. Его унижали; эти гнусные голливудские свиньи попросту игнорировали его. О, он знал почему, очень хорошо знал. Потому что для них он был всего лишь грязным ублюдком, мексиканской «мокрой спиной». Это было оскорбительно. Ведь у него была «зеленая карточка»; он здесь находился под покровительством американского правительства. И у него был контракт на фильм. Почему же они так безжалостны к нему? Даже Ламаз, эта шлюха, оскорбила его прошлой ночью. Он спал с ней лишь потому, что Ирвинг сказал, они могут стать «горячей» парочкой, что было бы ему хорошей рекламой и помогло бы завоевать популярность у американской публики. Конечно, да, конечно. Но Луис с горечью признавал, что быть объектом сплетен гораздо выгоднее для карьеры Розалинд, чем для его.

Наконец Ирвинг добился для Луиса главной роли в картине. Ему предстояло играть в паре с этим мешком костей, Сисси Шарп, но, в конце концов, это был американский художественный фильм, хотя сценарий и оставлял желать лучшего.

Он взглянул на себя в зеркало и взъерошил черные кудри. Ричард Гир, сгорай от зависти! Перед тобой Луис Мендоза. Что касается внешности и сексуальности, Гир – ноль в сравнении с Луисом. Луис был на пути к успеху. И ничто не могло остановить его.

Есть два типа людей в этом мире, размышляла Розалинд Ламаз, сидя перед увеличительным зеркалом: те, кто трахает, и те, кого трахают. И прошлой ночью, уныло думала она, ей как раз пришлось первенствовать во второй категории.