Чтение онлайн

Они сошли с путей, спустились на лифте в наклонный коридор и прошли к другому лифту, идущему вниз. Все вокруг изменилось. Исчезли даже намеки на архитектурные украшения, светильников было мало, и сами они стали меньше. По мере приближения к фабричным кварталам архитектура делалась все тяжелее, массивнее. И в пыльных гончарных цехах, и среди мельниц, размалывавших полевой шпат, и у металлоплавильных печей, и возле расплавленных озер сырого идемита – везде была синяя холстина, на мужчинах, женщинах и детях.

Многие из этих обширных и пыльных галерей, уставленных машинами, молчали. Бесконечный ряд потушенных печей свидетельствовал о революционных неурядицах. Но где бы ни шла работа, ее выполняли вяло двигающиеся рабочие в синей холстине. Единственно, кто не носил здесь синее, – надзиратели и Рабочая полиция в оранжевых мундирах. После разгоряченных лиц в танцевальных залах и лихорадочной энергии в деловом квартале Грэм не мог не отметить усталых глаз, впалых щёк и вялых мускулов у многих рабочих. Те, кого он видел за работой, физически были явно слабее броско одетых управляющих и надзирательниц, руководивших трудягами. Крепкие рабочие викторианских времен исчезли – следом за лошадьми и другими источниками живой силы. Их дорогостоящую мускулатуру заменили искусные машины. Рабочие нового времени, мужчины и женщины, главным образом присматривали за машинами и загружали их, они были обслугой или подневольными художниками.

Женщины, по сравнению с теми, которых помнил Грэм, в массе были невзрачны и плоскогруды. Две сотни лет свободы от моральных запретов пуританской религии, две сотни лет городской жизни сделали свое дело, вытравив женскую красоту и живость из этой синей армии. Блеск красоты или ума, любая привлекательность или незаурядность позволяли, как встарь, вырваться из кабалы и найти дорогу в Города Наслаждений с их роскошью и удовольствиями; потом – эйтаназия и покой. Души, взращенные на скудной пище, не могли противостоять таким соблазнам. При первой жизни Грэма в молодые растущие города стекались рабочие – они были разнородны, они еще заботились о традициях личной честности и высокой морали; теперь они слились в обособленный класс с собственной нравственностью, собственными физическими особенностями – и даже собственным диалектом.

Они продвигались все ниже и ниже, к рабочим помещениям. Под землей пересекли одну из улиц с движущимися путями и увидели далеко вверху бегущие платформы и вспышки белого света, мелькающие на стыках. Остановившиеся фабрики были скудно освещены; Грэму показалось, что эти туманные острова гигантских машин вдавлены в мрачный сумрак. Даже там, где шла работа, освещение было далеко не таким ярким, как в общественных местах.

Позади пылающих озер идемита копошился муравейник ювелиров; с некоторыми трудностями, снова при помощи подписи Грэма, они туда прошли. Галереи были высокие, темные и довольно холодные. В первой несколько мужчин делали узоры из золотой филиграни, каждый за своим верстачком под затененной лампой. В длинном ряду световых полос были видны проворные, озаренные лампами пальцы, быстро перевивавшие желтую блестящую проволоку, и напряженные, словно призрачные, лица, прячущиеся в тени, – это производило очень странное впечатление.

Изделия были чудесной работы, но без намека на силу и своеобразие рисунка и формы – по большей части замысловатые орнаменты или повторение вариантов какого-нибудь геометрического мотива. Рабочие здесь носили особую белую форму без карманов и рукавов. Переодевались, приходя на работу, но вечером, прежде чем выпустить за пределы мастерских, их раздевали и обыскивали. Но, несмотря на все предосторожности, сокрушенно сказал полицейский, Департамент нередко обкрадывали.

Далее находилась галерея, где женщины резали и гранили искусственные рубины, и участок, где мужчины и женщины трудились над медными сетчатыми заготовками – основой для изразцов с перегородчатой эмалью. У многих губы и ноздри были мертвенно-белыми из-за болезни, вызывавшейся особой, чрезвычайно модной пурпурной эмалью. Асано извинился перед Грэмом за такое неприятное зрелище, оправдываясь тем, что идти здесь было удобней.

– Это я и хотел видеть, – сказал Грэм. – Именно это я и хотел видеть.

Он постарался не вздрогнуть при виде особенно обезображенного лица.

– Она могла бы поостеречься, – заметил Асано.

Грэм негодующе возразил.

– Но, сир, мы никак не можем обойтись без пурпура, – сказал Асано. – В ваши времена люди могли носить грубые украшения, они были ближе к варварству на двести лет.

Они пошли дальше по одной из нижних галерей фабрики перегородчатой эмали и приблизились к крутому мостику. Заглянув через перила, Грэм обнаружил, что внизу, под самыми мощными сводами, которые он здесь видел, располагается причал. Три баржи, окутанные мучнистой пылью, стояли под разгрузкой – множество мужчин, кашляя, катили тележки с полевым шпатом; пыль наполняла помещение удушливым туманом, придавая электрическим огням желтый оттенок. Под ногами рабочих прыгали смутные тени, метались по длинной, выбеленной пылью стене. Рабочие то и дело останавливались, чтобы откашляться.

Мрачные, тяжелые массы каменной кладки, вздымавшиеся над чернильно-черной водой, навели Грэма на мысль о множестве коридоров, лифтов и галерей, громоздящихся сейчас этаж за этажом между ним и открытым небом. Люди молча работали под присмотром двух стражников из Рабочей полиции. Шаги гулко отдавались на дощатых мостках, по которым они ходили с причала на баржи и обратно. Пока Грэм наблюдал за этой сценой, чей-то голос в темноте запел.

– Прекратить! – крикнул полицейский, но приказу не подчинились.

Сначала один, а за ним все эти белые от пыли люди демонстративно подхватили ритмичный припев – это была Песня Мятежа. Шаги гремели теперь по сходням в такт песне: трам, трам, трам. Кричавший полицейский взглянул на своего напарника – тот пожал плечами. Больше они не пытались остановить пение.

Грэм шел дальше по этим фабрикам и мастерским – везде изнурительный труд, везде ранящие душу, мрачные картины. Путешествие оставило в голове Грэма множество перепутавшихся впечатлений. Мелькающие картины сводчатых залов и гигантских арок, проглядывающих сквозь облака пыли. Замысловатые машины, ряды ткацких станков с бегущими нитями, тяжкие удары штамповочных прессов, гудение и треск ременных передач, скверно освещенные проходы между койками подземных спален, бесконечные ряды точечных светильников. Здесь – запах дубильных чанов, здесь – вонь пивоварни, а здесь – вонь невообразимой силы и непонятного происхождения. И повсюду – могучие колонны и своды, каких ему не доводилось видеть, – титанические сооружения из засаленной, тускло лоснящейся кирпичной кладки, задавленные огромным весом этого города, этого сложнейшего мира – так же, как и миллионы анемичных людей здесь, в подземельях. И повсюду бледные лица, худые руки, уродство и вырождение.

Еще раз, и еще, и в третий раз Грэм услышал мятежную песню во время своего долгого, безрадостного скитания. Один раз увидел беспорядочную драку – нескольким рабам удалось захватить хлеб до окончания работы. Грэм уже направился наверх, на улицы, когда ему попались на глаза дети в синем, бегущие по поперечному проходу. Он немедля понял причину их паники: отряд полицейских, вооруженных дубинками, рысил к месту неведомых беспорядков. Затем издали донесся шум схватки. Но по большей части здесь работали – работали, ни на что не надеясь. Все, в ком сохранилась отвага, были наверху, на улицах, взывали к Хозяину и не выпускали из рук оружия.

Выбравшись из подземелий, Грэм и Асано, щурясь, остановились под ярким светом на средней полосе платформ. В отдалении слышалось уханье и тявканье Болтающих Машин в одном из Главных Залов Известий, но внезапно побежали люди, на платформах и возле них поднялся крик и плач. Пробежала женщина, белая и онемевшая от ужаса, за ней другая, она задыхалась и визжала на бегу.

– Что случилось? – озадаченно проговорил Грэм, не понимая их грубого жаргона.

Затем услышал то же на нормальном английском и понял, из-за чего поднялся шум, что кричали друг другу мужчины, почему плакали женщины. Весть прокатилась подобно первому порыву грозового ветра, леденяще и внезапно: «Острог вызвал черную полицию в Лондон. Черная полиция прибывает из Южной Африки! Черная полиция… Черная полиция!..»

Асано побелел от удивления. Нерешительно посмотрел Грэму в лицо и повторил новость, которую тот уже знал.

– Но как это стало известно им? – спрашивал Асано.

Кто-то вопил:

– Бросайте работу! Бросайте работу! – Смуглый горбун, потешно и броско одетый в зеленое с золотом, запрыгал с платформы на платформу к середине, крича на хорошем английском: – Это сделал Острог! Острог – негодяй! Хозяина предали! – Он хрипел, струйка пены бежала из изуродованного криком рта. Он вопил о непередаваемых ужасах, творимых в Париже черной полицией, и так и исчез из виду, визжа: – Острог – негодяй!