Лунка серебристая
Шрифт:
Сколько живности находит приют у куста шиповника!
На листьях видны ярко-красные, круглой формы шарики. Небольшое к ним прикосновение — и шарик отваливается, падает на землю. Это галлы, болезненные наросты, вызванные орехотворками. Другие галлы, крупные, неправильной формы, покрыты колючими и крепкими шипами. Растение «защищает» своего врага — личинок-орехотворок.
Но что наделали с шиповником пчелы-мегахиллы! Все листья изувечены, из них вырезаны аккуратные овальные или строго круглые, будто по циркулю, кусочки. Из этих кусочков пчелы изготовили обкладку ячеек для пыльцы цветов и яичка.
Как все в природе взаимозависимо! В том, что шиповник пострадал от пчел-мегахилл, повинны лиловые цветы осота. Если бы они не росли по берегу озера, откуда пчелам брать живительный нектар — концентрированный корм для себя и питательную пыльцу для личинок? Но дело не только в одном осоте. Виновно во всем еще само озеро, выбросившее на берег тростники. Только в полых стеблях тростника пчелы и устраивают расположенные одна над другой ячейки для деток. Озеро — и тростник для гнезд пчел, осот — и нектар с пыльцой, шиповник — и листья для обкладки гнезд. Целая цепь обстоятельств. Если разорвать и уничтожить одно из звеньев, не станет пчелы-мегахиллы на озере.
Как быстро летит время! Наступает вечер, пора забираться в спальные мешки. На далеком противоположном берегу озера загорается тростник, и громадные столбы коричневого дыма поднимаются высоко в небо. Солнце, большое, красное, медленно опускается в воду, протянув по волнам багровую мерцающую дорожку.
Гаснет закат, разгорается зарево пожара. Стихает ветер, и перестают шелестеть волны. Постепенно над берегами озера растет нежный перезвон: комары-звонцы поднялись с дневок в воздух и принялись за брачные пляски.
Ветер совсем стих. Всю долгую ночь напролет раздаются песни звонцов. В гладкое зеркало озера глядятся яркие звезды пустыни и отражается зарево далекого пожара.
В узком ущелье, среди округлых глинистых холмов предгорий, царило оживление. И хотя хмурилось небо, солнце грело через голубые окошки, и всюду по зазеленевшей траве, едва поднявшейся над землей, бродило, ползало, бегало, копошилось множество насекомых.
Всех заметней были черные большие жуки-бляпсы, крупные жужелицы-скаритусы, отливающие холодным блеском вороненого металла, и черно-синие, невероятно медлительные коварные потребительницы пчел — майки. Еще бродили, сверкая броней, жуки-геотрупы. Им всем, весенним жителям, черная одежда была кстати, в ней легче прогревалось под солнцем тело. Трава шевелилась от множества всяческих муравьев, куда-то спешили полосатенькие усачи-корнееды, тарантул у входа в нору грел свежеизготовленный кокон. И кого только еще не было!
Вызывающе яркие ирисы уже отцвели. Но на смену им пришли скромные фиалки.
«Ну, кажется, будет сегодня чем заняться», — радовался я, поспешно сбрасывая с себя лишнюю одежду.
Но счастье было недолгим. По горам поползли вереницей серые тучи, хорошо видная сверху далекая равнина потемнела. И вот уже пасмурно, темно, тянет сырым холодным ветром. Остыла земля, и все куда-то исчезло, будто по какому-то мановению. Не стало черных жуков, спрятались муравьи. Ничего теперь не увидеть интересного, и лучше, не теряя времени, ехать домой.
Прежде чем сесть на мотоцикл, я с сожалением надеваю на себя теплую одежду, а когда засовываю руку в перчатку, указательным пальцем натыкаюсь на что-то твердое. Это, оказывается, жук-бляпс. Он нашел себе уютное местечко на непогоду и теперь недоволен, что его побеспокоили, встревоженный, поднимает кверху брюшко, грозится капелькой дурно пахнущей жидкости.
Известно, что кузнечики очень осторожны, отлично ощущают приближение врага по ничтожному сотрясению почвы и вовремя прерывают свои ночные песни. Лишь немного им уступают сверчки. Попробуйте подобраться к поющему в пустыне светлому сверчку! Если вы будете осторожны и двигаться очень тихо, только во время стрекотания он подпустит на три-четыре метра. Но не более. И замолкнет… Тогда состязайтесь с ним в терпении, если для этого есть время. Сколько ни ждать неподвижно на месте, песня не будет продолжена. Сверчок ощущает присутствие человека то ли по ничтожному колебанию его тела, то ли по биению сердца, передающегося через землю.
Не всегда легко определить по звуку и направление, где находится музыкант. В ночной тишине чудится, будто песня звучит отовсюду: в стрекотании заключен какой-то сложный секрет звучания сверчковой песни. Особенно трудно определить, где сидит поющее насекомое, если вокруг, хотя и далеко, поют другие сверчки. Их песни всегда согласованы, коллективны и представляют собой хорошо слаженный оркестр.
Вот состязание закончено. Вы побеждены. У вас меньше терпения и времени. Но десяток шагов назад — и вновь на прежнем месте, откуда-то из-под кустика терескена, раздалась громкая победоносная песня осторожного, чутьистого певца пустынных просторов.
В городе наш двор, наверное, один из самых шумных. С раннего утра из всех подъездов больших каменных домов высыпает детвора. Смех, крики, плач не умолкают до самой темноты. К детским голосам примешиваются шум автомобилей, грохот какого-нибудь канавокопателя, строительного крана или отбойного молотка. Еще из окон слышна громкая музыка. Люди с крепкой нервной системой не замечают этой адской какофонии большого города, нервные же страдают бессонницей, становятся раздражительными и злыми.
Как-то вечером я услышал под окном своей квартиры пение пустынного сверчка. Оно было таким неожиданным и прекрасным, что я вначале себе не поверил.
«Наверное, так забавно засверчал холодильник, или в цоколе лампочки нет контакта и пробивает искра, или что-либо другое», — думал я.
Но в комнату проникали звуки настоящей песни. Музыкант сидел где-то близко, не обращая внимания на то, как мимо гурьбой носились дети, проехал мотоцикл, о чем-то громко спорили соседки. Пение его было ясным, громким и удивительно чистым. Будто певец изо всех сил старался заглушить хаос отовсюду несущихся звуков и смело вступил с ними в единоборство.
Не знаю, как сверчок очутился на крохотной клумбочке цветов, почти в центре большого города, как уцелел от всяческих ядовитых веществ, которыми в изобилии поливались деревья и сады от насекомых-вредителей, даже когда в этом не было никакой необходимости.
Я без труда подошел к нему почти вплотную. Сверчок не заметил, не обратил внимания, не прервал стрекотания.
Спаниель Зорька тоже услышала сверчка, осторожно подобралась к кустику, вытянулась стрункой, подняла переднюю лапку, застыла, искоса, одним глазом поглядывая в мою сторону. Она не знала, что это такое: то ли зверь, то ли птица, то ли не стоящая внимания козявка. Потом не выдержала, сунула нос поближе. Сверчок умолк, но ненадолго. Дети разве пройдут мимо того, на что обратил внимание взрослый? Они собрались толпой и так же, как и я, слушали крошечного солиста, а маленькая девочка — соседка Таня, когда требовалось, командовала:
— Коля, замолчи, не сопи носом! Из-за тебя сверчок петь перестанет!
Звонкие трели сверчка продолжались четыре ночи. Иногда они слышались сквозь сон, и тогда казалось, будто я совсем не в городе, а где-то в далекой экспедиции, среди опаленных солнцем гор пустыни, и вижу не отблески уличных фонарей на стеклянных дверках книжных шкафов, а большие яркие звезды на темном высоком небе.
На пятую ночь мы не услышали сверчка. Напрасно маленькая Таня приказывала детям молчать, не шевелиться. Сверчок умолк. Исчез совсем.