Чтение онлайн

– Среди тех благодарных зрителей был и я.

В ответ на это за столом послышался смех и раздались рукоплескания. Директор тоже хлопнул несколько раз, радостно и вдохновляюще, его аплодисменты ознаменовали мост между прошлым и будущим, установление теплых отношений с новыми друзьями, а также совместную радость по этому поводу. Все присутствующие осушили свои бокалы.

Директор продолжал разглагольствовать. Настроен он был весьма открыто и судачил о всякой всячине. Поговорил и о международной обстановке, и о ВТО, и о Косово, и о Чечне, и о Гонконге, и о Макао, и о политике реформ и открытости, и о трудностях дальнейшего пути развития. Он также затронул тему коммерциализации и индустриализации китайского национального театра, поговорил о китайской драме и предпочтениях простых людей. Говорил он очень гладко, так что все присутствующие с важным видом пережевывали информацию и кивали в знак согласия. Создавалось ощущение, что все эти проблемы их всегда очень волновали, являясь насущной необходимостью и предметом первостепенной важности. Словно они не раз мучились в бесполезных попытках разрешить эти проблемы. И, о чудо, все прояснилось, горизонт разгладился. Все ответы найдены, наступило прозрение, появился выход. Все снова подняли бокалы, на этот раз одним залпом выпив за человечество, страну и будущее китайского театра.

Бинчжан не сводил глаз с директора. С момента их знакомства он постоянно испытывал к директору признательность, однако в душе презирал его. А сейчас – совсем другое дело. Бинчжан смотрел на директора новыми глазами. Директор оказался не только успешным предпринимателем, он выглядел как вполне грамотный мыслитель и политик. Если бы разразилась война, из него, возможно, вышел бы выдающийся стратег и командующий. Одним словом, он крупная личность. Бинчжан был несколько взволнован и ляпнул не подумав:

– Когда в следующий раз в городе будут выбирать мэра, я проголосую за директора!

Директор не стал развивать эту тему, зажег сигарету, сделал какой-то непонятный жест рукой и снова повернул разговор к Сяо Яньцю.

Как только он заговорил о Сяо Яньцю, то стал проявлять еще большее остроумие и еще более глубокие познания и интерес. На самом деле директор был практически одних лет с Сяо Яньцю, однако вел себя так, будто был значительно старше. Его участливость, уважительность, сердечность были сродни чувствам, которые обычно присущи старшим по возрасту, но в то же время он был преисполнен живости, мужской галантности, светскости и при этом ставил себя на одну ступень с простыми смертными, отчего общение получалось еще более близким и равноправным. Такого рода разговор на равных для Сяо Яньцю был подобен освежающему весеннему ветру, в ней появилась уверенность, ей стало приятно и легко. Сяо Яньцю начала обретать некоторую степень доступности, она даже стала поддерживать разговор. Лоб директора фабрики тут же просветлел, глаза засияли. Он не отрывал глаз от Сяо Яньцю, темп его речи явно ускорился, он продолжал говорить и принимать тосты. С самого начала застолья и до настоящего момента он поднимал одну рюмку за другой, с радушием чокаясь с каждым, кто проявлял к нему внимание, и при этом всякий раз выпивал содержимое до дна. В общей сложности он уже залил в себя около полулитра китайской водки «Улянъе» [39] и теперь обращался только к Сяо Яньцю, совершенно забыв об окружающих.

Когда выпитое дошло до этой критической отметки, Бинчжан начал проявлять беспокойство. Сколько замечательных банкетов было загублено из-за последних двух-трех рюмок, и корень зла крылся лишь в паре фраз, обращенных к красивой женщине. Бинчжан заволновался, он боялся, что директор перегнет палку.

Сколько раз ему приходилось видеть, как порядочные мужчины по вине алкоголя распоясываются перед актрисами. Бинчжан, естественно, переживал, что из уст директора просочится что-нибудь непотребное, еще больше он опасался, что тот начнет бесцеремонно себя вести. Он очень волновался, ведь многие выдающиеся личности совершали промах именно в последний момент и в результате этой своей ошибки страдали в первую очередь сами. Бинчжан боялся, что сам директор уже не утихомирится, а потому начал поглядывать на часы. Директор не придал этому никакого значения, он вытащил сигарету и протянул ее прямо Сяо Яньцю, что выглядело достаточно фривольно. Бинчжана это покоробило, он сглотнул, понимая, что директор много выпил, из-за чего уже не мог себя контролировать. Глядя на рюмку перед собой, Бинчжан напряженно соображал, как бы достойно завершить банкет, чтобы и директор остался в радостном расположении духа, и Сяо Яньцю могла избавиться от его приставаний. Многие распознали намерения Бинчжана, включая и саму Сяо Яньцю. Обратившись к директору, Сяо Яньцю засмеялась:

– Мне нельзя курить.

Директор покивал в знак согласия и зажег сигарету сам.

– Жаль. Ты не сможешь рекламировать мою продукцию на Луне.

Все сидевшие за столом на секунду замерли, после чего разразились громогласным хохотом. Это была не ахти какая шутка, но бывает, что всякая чушь из уст великого человека оказывается смешной.

И тут в разгар этого веселья директор поднялся и сказал:

– Сегодня я остался очень доволен.

Эта фраза прозвучала с намеком на окончание банкета. Директор помахал рукой, подзывая издали своего водителя:

– Уже поздно, проводи уважаемую Сяо Яньцю домой.

Бинчжан изумленно взглянул на директора, он-то переживал, что тот начнет приставать к Сяо Яньцю, но нет. Держался он вполне достойно, разговаривал, как и раньше, внятно, казалось, что он был абсолютно трезвым, будто пол-литра «Улянъе» он залил не в себя, а спрятал в карман. Директор оказался мастером по части приема алкоголя, его умение выпивать было просто сверхчеловеческим, он прекрасно соблюдал чувство меры. Весь банкет с его диковинными блюдами в виде голов феникса, свиных желудков, хвостов барсов, можно сказать, прошел на высоте. Только вот Сяо Яньцю не ожидала, что все так быстро закончится. На миг растерявшись, она поспешила ответить:

– Да я на велосипеде.

– Как можно позволить, чтобы такая актриса ездила на велосипеде, – заметил ей директор.

Соответствующим жестом он пригласил ее воспользоваться машиной, одновременно напомнив водителю, чтобы тот потом вернулся за ним. Сяо Яньцю мельком взглянула на директора и вслед за его водителем направилась к выходу. Покидая банкетный зал, она понимала, что на нее устремлено множество глаз и все внимание наверняка было сконцентрировано на ее походке, из-за этого она чувствовала себя несколько неуклюжей, будто совсем разучилась ходить, но, к счастью, это было скрыто от глаз окружающих. Глядя на силуэт Сяо Яньцю, все ощутили, как резко возвысился ее статус. Популярность этой женщины возросла в разы.

Директор повернулся к столу и завел беседу с руководителем управления культуры, приглашая его в свободное время посетить табачную фабрику. В это время, пытаясь поддержать разговор, встрял Бинчжан:

– Директор мастер по части выпивки, настоящий мастер! – Эту фразу он на одном дыхании повторил раз пять.

Бинчжан и сам не понимал, зачем так умиленно восхищается способностью директора выпивать. Казалось, что в душе он словно чем-то обеспокоен, словно чего-то испугался. Директор улыбнулся, но тему развивать не стал, вместо этого он полез за сигаретой, в очередной раз уходя от разговора.

4

Старая поговорка не врет: если удача хочет тебя разыскать, то, как ни запирайся, она все равно изловчится и пролезет в щель. В этом году счастье можно было вполне попробовать на ощупь, попросту говоря, речь шла о деньгах. А с деньгами и сам пролезешь в любую щель. Казалось бы, ну кто такой этот директор табачной фабрики? В последние годы директоров расплодилось больше, чем ласточек весной, чем саранчи осенью, чем комаров летом и чем снежинок зимой. Так-то оно так, но у директора фабрики имелись деньги, и не просто личные сбережения, так что уже одного этого было достаточно. Однако что касается артистов труппы и людей из театрального училища, то объектом их зависти стала вовсе не Сяо Яньцю, а Чуньлай. Этой девочке на сей раз и вправду привалило огромное счастье.

Чуньлай поступила в театральное училище в возрасте одиннадцати лет и со второго по седьмой класс по пятам ходила за Сяо Яньцю. Все, кто был знаком с Сяо Яньцю, знали, что Чуньлай для нее не только ученица, она практически стала ее дочерью. Сначала Чуньлай училась не на цинъи, а на хуадань [40] , но затем ее силком забрала к себе Сяо Яньцю. На самом деле цинъи и хуадань – это две совершенно разные роли, просто из-за того, что в настоящее время любителей пекинской оперы стало меньше, многие привыкли называть поголовно всех молоденьких персонажей «хуадань». Такого рода путаница, безусловно, сказалась на последующем упрощенном подходе к опере. Если же вникнуть в этот вопрос глубже, то мы выясним, что создавшаяся неразбериха на совести знаменитого актера Мэй Ланьфана. Знающий и талантливый мастер, Мэй Ланьфан в ходе многолетнего сценического опыта синтезировал воедино арии и средства актерской выразительности этих двух амплуа, создав совершенно оригинальную их разновидность – хуашань [41] . В появлении новой роли хуашань проявился новаторский творческий дух Мэй Ланьфана, вместе с тем у последующих поколений возникли дополнительные трудности относительно верного дифференцирования амплуа цинъи и хуадань, четкие границы которых в их понимании стерлись. К примеру, возьмем так называемое выражение «четыре великих дань» [42] . На самом деле весьма опрометчиво было объединять всех четверых под одним этим названием, к ним должна применяться такая формулировка, как «два известных дань и два великих цинъи». Благо еще, что музыкальная драма пришла в упадок и стало уже не суть важным, как различать амплуа цинъи и хуадань. Однако, с другой стороны, для театроведов и артистов такое упрощение внесло изрядную путаницу, ведь цинъи – это все-таки цинъи, а хуадань – это хуадань. Их костюмы, вокально-декламационные, пластические и мимические выразительные средства отличались друг от друга, как небо и земля, это были два цветка, распустившиеся каждый на своем стебельке, которым было уже не дано расти вместе.

У Чуньлай имелись свои причины, чтобы выучиться на роль хуадань. К примеру, у хуадань в ритмизованной речи используется возвышенная и четкая «пекинская декламация», в то время как у цинъи рифмованный речитатив отличается тягучестью и непрерывностью, поэтому при отсутствии перевода на современный язык и текста на экране восприятие на слух становится сложнее, чем просмотр пиратского диска. Одним словом, вокально-декламационный язык, используемый персонажем цинъи, нельзя назвать членораздельным. Еще большие различия у этих амплуа наблюдаются при исполнении арий. Пение хуадань напоминает своим звучанием живой, жизнерадостный хит без особых голосовых переливов. При этом персонаж может задействовать пластические средства, помогая себе прыжками. Благодаря этому такое пение воспринимается как бойкий и прелестный щебет воробышка. Совсем другое пение у цинъи, там даже один слог выводится позвучно, со всевозможными перекатами, при этом задействовано минимум пластики: одна рука замирает у актера на животе, а другая – просто что-то изображает в воздухе. Персонаж стоит пошатываясь и приподняв вверх мизинец, не прекращая протяжного завывания. За это время можно уже сходить в туалет, справить там все свои малые и большие нужды, подтереться, наконец, а актер будет по-прежнему выводить все тот же единственный слог. В этом кроется и причина депрессии, которую переживает китайская драма, из любителей амплуа цинъи осталось всего-навсего несколько старичков-пенсионеров из числа кадровых работников. Многие из известных исполнительниц цинъи покинули сцену и ушли – кто на эстраду, где в черных кожаных жилетках орали с распущенными волосами перед микрофоном, а кто на телевидение, где снимались в сериалах, исполняя роли любовниц. Так или иначе, у них имелась возможность попасть в раздел «культуры» на страницах вечерних газет. В общем, куда там цинъи тягаться с хуадань. И пусть сейчас много всевозможных развлечений, звезд сатиры и эстрады хоть пруд пруди, между тем национальную культуру нужно всегда развивать, самобытность ее – сохранять. Как бы ни нравилось петь «Люблю я родину, но больше я люблю красоток», все-таки нужно исполнять и «Не перебив шакалов и волков, не покинем линию фронта». Словом, выбор в пользу амплуа хуадань, по сравнению с цинъи, давал намного больше преимуществ, в противном случае народ не стал бы, говоря о театре, иносказательно называть его «гнездо дань» [43] .