Чтение онлайн

Лукас восторжествовал:

— Обожаю твою страсть, обожаю тебя всю, Тами, сладкую-сладкую!

Сопротивляться его хватке было бесполезно, но Тамико не собиралась сдаваться:

— Я не сладкая, я вкуса кофе!

— Кофе, да, бесспорно кофе, — держа Тамико на руках, поддерживая ее под лопатки и под коленками, Лукас кружил возлюбленную по зале, огромной и просторной, импровизируя танец.

Тамико было тепло и уютно, правда, ей совершенно не хотелось уступать Лукасу, и она потребовала:

— Поставь меня на пол, спляшем по-настоящему!!

Лукас помотал головой:

— Нет-нет, ты еще слишком зла на меня, так будет лучше.

Самоуверенное поведение Лукаса бесило Тамико, и в то же время решая за нее, Лукас просчитывал обстоятельства так, чтобы Тамико ощущала максимальный комфорт. Лукас не имел привычки мириться первым, когда бывал по его мнению несправедливо обижен, и Тамико приходилось заниматься не свойственным ранее делом: искать компромиссы.

— Ты хотя бы обсуждай со мной планы! Я не игрушка!!

— Игрушка?! — брови Лукаса изумленно подскочили. — Ты мое главное сокровище! Будем обговаривать все-все, кроме случаев, когда надо действовать незамедлительно! Дурная рабочая привычка, прости!

Извиняясь и обещая, Лукас продолжал танцевать, Тамико удобнее устроилась в его руках, теперь скорее восседая, чем безвольно свисая.

— И ты меня прости, что я вспылила...

Лукас остановился, чтобы поцеловать ненаглядную прямо в жаркие губы.

— Не стоит, я люблю тебя. И все твои манеры, милая... Все-все, неукротимость тоже!

***

Конечно, Самира не собиралась тотчас «советоваться с родственниками». Как и говорил Магнус, фраза была произнесена ей проформы ради. Вместо того, Самира напряженно думала в тиши своей комнаты, нервно сжимая кулачки.

Бог сулил ей наслаждения и власть, но что-то очень важное выпадало из его обещаний.

Мягкий отказ Флавиана все еще обжигал ее чувствительную душу: печально и чуть зардевшись, Флав признался, что, к своему прискорбию, не сможет дать Самире желанную взаимность, ибо увлечен другой женщиной из иной даже расы. Флавиан говорил без тени лукавства, и тем тяжелее Самире дались его роковые слова.

А теперь Магнус, куда более прекрасный и величавый, предлагал ей...

Озарение пришло мгновенно — бог не произнес ни звука о любви!

Поднял голову ее тайный страх — высокое положение Самиры грозило одиночеством в будущем. Родители не признали бы для нее простого мужчину, а превращение в Жрицу еще сильнее усугубило бы ситуацию...

Магнус предлагал Самире слишком мелкую плату за служение ему! Почувствовав определенность, Самира улыбнулась и откинулась на высокую спинку стула.

Ему хотелось закричать и разбить кулаки о стену, прыгнуть еще раз с парашютом, пусть и переломав все кости, желалось напиться, жаждалось поучаствовать в ночных гонках на грани столкновения в лобовую...

Он до исступления ненавидел женщин южного города за их маняще-провоцирующий вид, за неприкрытую страстность, за согласие принять и разделить его агрессию и буйство.

Вместо того, Роберту приходилось делать вид, что ситуация в порядке, что он спокоен, доволен, счастлив и запросто переживет оставшиеся семь месяцев беременности и дальнейшие годы бытовых хлопот, ведь едва Роберт немного расслаблялся, позволяя своему внутреннему огню пылать, как замечал дрожащие губы Колетт, а то и слезинки в уголках ее фиалковых глаз, которые жена старалась поспешно спрятать.

Ее переменчивое состояние вызывало в нем острые реакции, но Роберт вынужден был сдерживаться, проклиная себя за пусть и бессознательное, но негативное влияние на развитие Антона, да и чувства Колетт болью отзывались в его душе.

Оливер, и без того мечтательный и романтичный, окончательно утвердился в амплуа идеального возлюбленного Анели, толкуя о разного рода сентиментальностях или сочиняя на ходу лирические композиции, и Роберт считал недопустимым сбивать его сказочный настрой. Еще свежи были времена, когда Оливер метался в поисках недостижимого, растрепанный и удрученный.

Кто смог бы понять преступные мечты Роберта, исполнить их без упреков, прогнать печали и утолить его сексуальный голод?

Роберт продолжал регулярно общаться с первым сыном — ныне юношей, полубогом, отчасти чуждым, но трепетно любимым. Родрик переносил Роберта во владения богини тайком от Колетт, и все чаще Роберт ловил себя на грешных мыслях о Прекраснейшей.

Кэйли сумела бы дать ему все и больше, погрузить его в кокон неги, но обращение к Кэйли стало бы предательством.

Роберт стискивал зубы, напоминая себе о примерах аскетизма, он знал, что продержится сколь угодно долго, и нравственность была сильнее зова плоти, а лезть в авантюры, рискуя своей жизнью, пусть и бессмертной, Роберт не смел.

***

Роберт опешил и невольно дернулся, когда однажды, ожидая появление Родрика, ощутил мягчайшее прикосновение к своим коротко стриженным волосам — кто-то — Роберт, не оборачиваясь, догадался, кто — нежно погладил его, как некогда делала его мама.

Он не помнил, что было дальше, разум отказал, будучи потоплен потоком прорвавшихся эмоций, а когда Роберт очнулся, то понял, что сидит в обнимку с Кэйли в ее покоях, крепко прижимая Кэйли к себе.

Богиня ответила на его молчаливый вопрос, обворожительно улыбаясь:

— Ты по-прежнему верен Колетт, не волнуйся. Между нами ничего не случилось, — и поскольку Роберт оставался недвижен, продолжила. — Я твой друг, Роберт, твой друг навсегда. Наши клятвы живы.

Кажется, Роберт плакал, удивленно замечая, как его тревоги потихоньку слабеют.

Кэйли баюкала его:

— Я дам тебе женщину, это будет кукла, призрак, копия Колетт, она станет приходить, когда ты позовешь, и рассеиваться, едва попросишь. Ты уже видел таких слуг в моем доме... Ни Колетт, ни Оливер, никто не заметит ее, хотя для тебя это будет девушка из плоти и крови... Излишняя нежность губительна...

Роберт просто слушал бесконечно мелодичный голос Кэйли, не осмысливая слова, на автомате поинтересовавшись:

— Как ее звать? Как делать, чтобы она растворялась?