Чтение онлайн

— Нет, — возразил Комнин, отводя рукой меч, который предлагал ему Орио. — Я не выполню вашей просьбы, но докажу иначе справедливость сказанного.

Проговорив эти слова, он взялся обеими руками за кольчугу и без особенного усилия разодрал ее сверху донизу. Венецианцы остолбенели от изумления.

— Вот вам и чудная кольчуга! — заметил с улыбкой император. — Но дело не в ней, — добавил он, садясь на софу посреди груды подушек, разбросанных Орио, — а в том, что я хочу, мои храбрые синьоры, предложить вам мир, но на таких условиях, которые не были бы обременительными ни для кого из нас. Потрудитесь же сесть и выслушать меня.

Это вежливое приглашение смутило немного Молипиери. Он украдкой осмотрел залу, надеясь увидеть между рассеянными по полу обломками уцелевшую скамейку. Но, не найдя ничего подобного, он решился вывернуться из затруднения хитростью.

— Да разрешит нам цезарь выслушать его с должным уважением, то есть стоя, — проговорил он почтительно.

Сиани улыбнулся. Но Комнин понял эти слова иначе, подумав, что они вызваны чрезмерной вежливостью Орио.

— Я понимаю, господа, — сказал он, вставая в свою очередь и беря молодых людей за руки, — что политическая мера, которую мне пришлось принять против Венецианской республики, немало повредит вашей репутации.

— Очень может быть, что и повредит, — ответил Молипиери.

— Сенат непременно обвинит вас, хоть и не справедливо, в неосторожности и беспечности, — продолжал Мануил.

— А вас в предательстве, — перебил Орио. — Не пугайте же нас: наша роль все же получше вашей.

— Венеция, — добавил император, как будто не расслышав замечания Орио, — безжалостна к тем из своих детей, которым не благоприятствует счастье. Своих увенчанных лаврами полководцев она встречает восторженными криками и трубными звуками. Но для побежденных у нее есть тайные судилища и...

— И чтобы избавить моего друга и меня от плачевной участи, готовящейся нам в Венеции, — отозвался Сиани, — вы решились, следуя повелениями своего доброго сердца, удержать нас пленниками в Бланкервальском дворце?

— Будьте уверены, что мы глубоко тронуты вашей отеческой заботой, — добавил Молипиери с насмешливой улыбкой.

— Отрекитесь от вашей неблагодарной родины, — говорил Комнин, — и я осыплю вас богатством и почестями. Если Венеция конфискует ваше имущество, я возвращу вам вдесятеро больше потерянного. Трое храбрых людей, умных, смелых и действующих заодно, могут легко нести такую тяжесть, которую не поднять десятерым другим... Да, мы трое могли бы выполнить громадную задачу, которую я один не в состоянии совершить, несмотря на всю свою силу. Мы осуществили бы святую идею, которая вела неустрашимых рыцарей в Палестину и, может быть, даже соединили бы нашу церковь с Римской... Ты, Сиани, — продолжал он, — был бы моим первым министром и советником, а тебе, Орио, пылкому, отважному Орио, я доверил бы мои дружины и моих неустрашимых англосаксов. Став друзьями, мы можем совершить такие чудеса и такие подвиги, что весь мир содрогнется от ужаса и будет у наших ног.

Император смолк на минуту и посмотрел на посланников, как бы желая угадать по их лицам, какое действие произвело сделанное им предложение.

Сиани молча отвернулся, а Орио проговорил насмешливо:

— Почему вы не назначите меня немедленно начальником своих евнухов, если уж вам пришла охота осыпать меня милостями?

— Берегитесь! — возразил император. — Венецианский сенат не погладит вас по головке.

— Сенат хотя и строг, — заметил Сиани, — но справедлив, и мы сумеем оправдать себя в его мнении!

— Это не так легко, как вы воображаете: разбитому кораблю все ветры опасны.

— Может быть, — произнес с грустью Сиани, — но, несмотря на это, если мне суждено возвратиться в Венецию, то лучше вступить в нее в качестве побежденного, чем с именем предателя.

— Успех оправдывает все! Политика — это такое море, в котором тонет только тот, кто не умеет плавать, — сказал ему Комнин.

— Не забудьте, однако, ваше величество, — возразил Валериано, — что пригревший на груди змею, известную под именем измены, будет рано или поздно ею ужален.

— Ваше последнее слово, господа? — спросил император после непродолжительной паузы, не обратив внимания на замечание Сиани.

— Мое последнее слово то, что я предпочитаю честь быть пленником цезаря бесчестью называться его первым министром, и вручаю ему мой меч! — ответил Валериано спокойно и решительно.

— Не ждите другого ответа и от меня, ваше величество, — добавил Молипиери.

— Прекрасно, синьоры! Но я не принимаю ни вашего последнего слова, ни вашего оружия, — проговорил Мануил. — Утро мудренее вечера, и завтра мы увидимся.

Произнеся эти слова, Комнин завернулся в свою мантию и вышел из залы, не позабыв запереть ее дверь на замок.

V. Добрый отец и плохой министр

Дворец великого логофета принял крайне унылый вид после последнего свидания его владельца с императором.

Угроза Мануила Комнина страшно поразила министра, и он тоскливо спрашивал себя: кто был тот тайный враг, который подготовил эту катастрофу? Хотя совесть логофета была вполне чиста, он все же провел ночь чрезвычайно тревожно, даже сон его был заполнен различными кровавыми видениями. Грозные слова императора все еще звучали в ушах его, и при малейшем шорохе он начинал дрожать и холодеть от ужаса.

День близился к концу, а двери и окна дворца все еще оставались наглухо закрыты, и слугам было строжайше запрещено выходить на улицу под каким бы то ни было предлогом.

Удалившись в одну из самых дальних комнат дворца и опустив на морщинистые руки свою седую голову, великий логофет сидел в глубокой задумчивости перед столом, на котором среди ваз с плодами красовалась громадная серебряная лампа.

Вся поза почтенного старика изображала глубокое, безысходное горе. Немилость, в которую он впал, помимо воли, ужасала его и заставляла трепетать при мысли о будущем. Предавшись самым безотрадным мыслям, старик припоминал до мельчайших подробностей свой последний разговор с Комнином и спрашивал себя: что делать? Бежать ли ему к Мануилу и, упав на колени, просить пощадить его старость? Или же, захватив свою дочь и сокровища, покинуть Константинополь и искать спасения за пределами родины? Но прошел день, прошел вечер, а он все еще не получил ответа на эти вопросы.

Между тем пока Никетас сидел, выражая своей фигурой крайнее отчаяние, молодая Зоя находилась в своей молельне, вознося горячие молитвы к Пресвятой Деве о спасении дорогого ее Сиани, об аресте которого она узнала еще утром.

Девушка плакала о своей бедной первой любви, отвергнутой тем, для кого она была вполне готова отдать душу и жизнь. Она молилась, чтобы Бог не наказал его за то, что он, хотя и невольно, подверг отца ее неминуемой гибели!

Никетас поднял голову, и вся кровь прилила к его сердцу: кто-то постучался у парадного входа, и этот стук отозвался в глубине его сердца. Убавив свет в лампе и завернувшись в свою длинную шелковую одежду, логофет спустился в людскую, где в тот день никто не смел пошевельнуться без его приказания. Взяв с собою двух негров, он пошел открыть окошко, проделанное в двери. Никетас взглянул в него и отскочил назад при виде человека, стучавшегося в его дом в столь позднюю пору. Им овладело чувство, которое испытывает приговоренный к смерти при виде палача.

У подъезда стоял Кризанхир, начальник варяжской стражи. Рассудив после минутного колебания, что если его пришли арестовать, то все выходы уже заняты, великий логофет вынул из-за пояса ключ, надетый на серебряное кольцо, и решился скрепя сердце открыть дверь аколуту. Удостоверившись, что Кризанхир один и что в его руках нет подобия приказа, старый министр вздохнул с видимым облегчением, и лицо его прояснилось. Запирая снова дверь, он уже благодарил Бога, что опасения его не оправдались, когда начальник стражи тихо дотронулся до его плеча и проговорил: