Чтение онлайн

Поняв, что для него все кончено, что ему не остается надежды на спасение, Азан взглянул на Бартоломео и произнес с мольбой:

— Отступаясь от меня, вы совершаете клятвопреступление!.. Бартоломео ди Понте, разве не было у нас с вами уговора, разве вы не поклялись мне, что я не потеряю ничего, если отворю вам ворота дворца?.. Я сдержал свое слово, сдержите же и вы свое: это будет вам нетрудно, потому что вы любимы народом и имеете над ним власть.

— А, ты ищешь помилования за свою измену? — воскликнул Орселли. — Ты думаешь, что это избавит тебя от суда Божьего и людского?

— Он осмеливается требовать помилования, как награды за подлость! — заметил Доминико.

— Он хвастается этой подлостью, — подхватил Панкрацио. — Но я не думаю, чтобы он согласился стать нашим сообщником из одного лишь сочувствия к нам.

Азан взглянул с мольбой на Бартоломео.

— Я не хочу быть клятвопреступником, — проговорил последний робко. — Далмат действительно был и есть нашим сообщником: он отпер нам ворота, охрана которых была поручена ему!

— А что обещали вы ему взамен этой услуги? — спросил Панкрацио.

— Сто золотых безантов! — пробормотал ди Понте.

— Ну, так отдайте обещанное, — сказал нищий. — Народ не должен оставаться в долгу у шпиона и предателя.

— Я понимаю тебя, Панкрацио! — воскликнул Корпозеко. — Мы наполним рот этого услужливого Иоанниса золотом, серебром и медью и задушим его, так сказать, нашими благодеяниями... Орселли, будешь ли ты доволен нами, если мы сделаем это?

Но гондольер уж не думал больше о негодяе: он делал почти невероятные усилия над своим расстроенным мозгом, чтобы понять цель этого народного возмущения.

Множество гондольеров кинулось на Азана и, несмотря на отчаянное сопротивление злодея, ему скрутили руки и привязали его к тем самым воротам, которые он отворил мятежникам.

После этого Панкрацио и Корпозеко сняли свои шапки и, бросив их на землю, воскликнули в один голос:

— Отдайте долг изменнику!

Не успели нищие произнести этих слов, как в шапки полился дождь различных монет, которые скоро наполнили их до краев. Когда сбор был кончен, Панкрацио всыпал с помощью Корпозеко деньги в рот далмата. Негодяй хотел закричать, но не смог; глаза его широко раскрылись и налились кровью, а лицо посинело. Он поднял руки к небу, как бы призывая проклятие на своих мучителей, и затем голова его опустилась на грудь, между тем как тело повисло безжизненно на поддерживавших его веревках.

— Скажите же мне теперь, где дож? — спросил Орселли.

— Убийца! Он ждет вас на Лестнице великанов! — раздался в ответ презрительный голос Орио, которого кто-то освободил от аркана и привел в чувство.

Гондольер прошел в ворота, а за ним последовали сперва нищие с носилками, а потом и вся масса народа.

Миновав крытый ход и приблизившись к Лестнице великанов, толпа остановилась, увидев красные мантии сенаторов, внушавших ей когда-то уважение и боязнь.

Между тем Виталь Микели, приподнявшись, спросил спокойно:

— Чего желает от меня венецианский народ?

Наступила могильная тишина. Никто не смел ответить на вопрос дожа.

В это время Орселли, схватив на руки труп сестры, взошел на лестницу и, не обращая внимания на стоявших по обеим сторонам ее сенаторов, закричал диким голосом:

— Убийца, взгляни на этот труп!.. Да, ты убийца своего народа! Мы не хотим больше терпеть твое самоволие! Мы хотим свободы, и потому пришли к тебе сюда, в твой дворец!

— Разве ты не поклялся мне в повиновении, гражданин! — спросил строго и спокойно дож.

Орселли сжал одной рукой свой лоб, стараясь припомнить что-то.

— Да, — ответил он, наконец. — Я дал тебе клятву в верности. Но ты, Виталь Микели, в свою очередь поклялся управлять нами по справедливости... А где она? Разве справедливо отнимать у бедного семейства последние гроши? Разве справедливо налагать на нас такие подати, которых мы не в состоянии уплатить, если не хотим умереть с голоду? Разве справедливо продавать в неволю тех, кто не может платить этих податей? Разве справедливо, — продолжал он с бешенством, — доводить до такого отчаяния венецианского гражданина, в котором он в состоянии убить свою любимую сестру?

Виталь Микели презрительно оттолкнул мятежника со словами:

— Назад, дерзкий, назад!.. Только сумасшедший и может обвинять дожа в убийстве ребенка!..

Орселли прижал к себе труп и проскрежетал:

— Да, великодушный дож, ты виновник этого преступления! Вооруженная Венеция требует у тебя отчета в этом убийстве, и Бог накажет тебя за него... Ты запятнал трон, злоупотребив доверием тех людей, которые дали тебе его... Ты недостоин занимать его больше... Приказываю тебе именем всего народа выйти из этого дворца и сложить свой сан!

— Никогда! — ответил дож с негодованием. — Зачем убил ты, безумный, свою сестру, вместо того чтобы потребовать у меня правосудия? Ты поступил подобно дикому лесному зверю... Это ты убиваешь свою родину, как убил и бедную Беатриче, отказываясь защищать Венецию, разжигая бунт, препятствуя нам принять необходимые меры для удаления угрожающей нам опасности. Ты предаешь республику в жертву грекам и чуме... Негодяй!.. Пусть же народ судит нас обоих! Пусть осудит дожа, желающего спасти республику, и возвеличит гондольера, старающегося погубить ее!

Торжественная тишина не прерывалась; народ не знал, что ему делать. Но Орселли, окончательно выведенный из себя сопротивлением дожа, схватил его вдруг за ворот и, стащив на пол, положил на трон труп Беатриче.

— Пусть жертва займет твое место! — произнес он мрачно. — Не угодно ли тебе, дожу венецианскому, поклониться плебейке, которую ты убил вместо того, чтобы защитить?! — продолжал он, вынуждая Виталя Микели преклониться перед мертвой, ангельское лицо которой выражало полное прощение. — Поцелуй руку этой венецианки, которой ты должен был быть покровителем и отцом! Она была нашей радостью... Кровь ее оставит никогда не смываемое пятно на герцогском троне.

В это время Заккариас подошел к Бартоломео ди Понте и сказал ему повелительно:

— Пора тебе, мне кажется, говорить и действовать. Чего медлишь? Для того ли разжег ты огонь, чтобы тот погас мгновенно? Ты надеешься, что этот сумасшедший убьет дожа?! Нет, ты сам должен отправить его к праотцам: если ты не удивишь народ каким-нибудь необыкновенным поступком, не подашь ему примера смелости и решительности, то и не надейся достигнуть верховной власти над ним. Будь храбрым, и все преклонятся пред тобой!..