Чтение онлайн

Но на сей раз мальчик, подошедший ко мне выглядел наивным, розовощеким херувимом. Он попросил меня зайти в магазинчик, подальше от любопытных глаз, и в знак своей состоятельности, этот милый пупс показал увесистый портмоне, заполненный рублями, взамен же попросил передать ему долларовые купюры для проверки на подлинность. Я насторожилась. Проверял купюры он долго и тщательно, рассматривая каждую бумажку, вертел, ощупывал кончиками пальцев и зорким взглядом. 50-долларовую банкноту зачем-то медленно, слишком медленно и слишком задумчиво стал складывать пополам... потом вчетверо. "Я передумала!" - воскликнула я, вцепившись в купюру, - и вовремя, потому что в это время к нам уже направлялся незнакомец с развернутыми корочками. Его решительный шаг, грозный вид, и заученно отчеканенная речь должны были напугать нас, виновников незаконных валютных сделок, и вынудить ретироваться, я -- с зажатыми в ладошке, возвращенными двумя-тремя баксами, радуясь, что легко отделалась. Но сценарий нарушился, план, по причине моей прозорливости, сорвался на одном из самых важных этапов. Заминка, возня и мой вопль, вынудили фальшивого стража закона развернуться и направиться к выходу от греха подальше. При этом я уже кричала ему вдогонку, обращаясь к продавщицам: "Держите сообщника!", но продавщицы исчезли, растворились еще до того, как я возопила о помощи, и мне пришлось одной защищать свою собственность в виде сотни баксов. Это было не просто. Завязалась настоящая борьба, в которой я, не на шутку взбесившись от чувства несправедливости, - выхватила у растерявшегося от неожиданности парня свои и его доллары, плюс его увесистый кошелек. Не помню как я оказалась по другую сторону прилавка. Помню, упорно продолжала звать девчонок-продавщиц (уж тогда-то я умела кричать и вслух, и про себя). Но помощь, разумеется, не приходила и мой истошный крик одиноко метался среди полок, уставленных бакалеей. Обладай мой голос волшебной силой Джельсомино -- мы давно оказались бы погребенными под руинами из банок, бутылок и пакетов с крупой. Наконец, бросив кошелек к ногам кидалы, вовсе даже не херувима, а злобного беса с красными, как на плохом фото глазами, - я пулей вылетела из магазина.

Слушая меня, Чулаки, смеялся искренне и от души. От смеха неожиданного и резкого, непривычного для слуха, мне сделалось не по себе, наверное потому, что лицо писателя при этом оставалось таким же неподвижным и холодным. Я уже сомневаясь, правильно ли я сделала, рассказав ему этот авантюрный сюжет и действительно ли он смеется или же странным образом негодует.

В ответ Чулаки рассказал мне историю Александра Володина. Володин, как человек доверчивый и азартный, попался в лапы лохотронщиков, вытянувших из него все сбережения плюс недавнюю премию. Чулаки возмущался и досадовал на коллегу, который отказался заводить уголовное дело. "Уговаривал его, просил подать заявление, остальное писательская организация взяла бы на себя. Бесполезно. Как можно отказываться от денег и справедливого суда?!"

Вот так весело, за разговорами мы проводили время в пути.

В то осеннее ненастное утро по дороге в Купчино у меня сломалась машина. Произошло это на трассе, неподалеку от нашей аллеи. Писателю пришлось уехать на рейсовом автобусе, а я села в машину и стала ждать открытия автосервиса, который на счастье оказался рядом, через дорогу. Помню, как мне было тоскливо, холодно и неуютно, как за стеклом гудел ветер, мимо меня, на бешеной скорости, разбрызгивая дорожную сырость, равнодушно неслись автомобили, а я все сидела, слушала грустную музыку и сокрушалась о безнадежно испорченном дне.

Наконец, возле ангара началось шевеление, копошение, подъехали машины, появились люди, я направилась туда. Поломку устранили только к 12-и часам. В город мчалась на всех парусах, умудряясь проскакивать под желтый. Примчалась к ЦЗ, с бьющимся от волнения сердцем, кинув пальто в раздевалку, - поспешила к кабинетам. "наверное, он находится в одном из них" - рассуждала я, не теряя надежды. Но Михаила Михайловича нигде не было. Неужели уехал?

Тут меня осенило, я вернулась к гардеробу и стала рассматривать одежду, висевшую на вешалках. Так и есть! Хотя раздевалка была плотно завешана куртками и пальто - не узнать шапку моего писателя, лежавшую на верхней полке - я не могла. На всякий случай попросила гардеробщицу показать мне куртку, которая висела под шапкой, и для меня был вытащен на обозрение бежевый рукав. Куртка его, значит он еще здесь! Довольная своей сметливостью, малость успокоившись, я стала ждать моего писателя у раздевалки.

Прошел, наверное, час или чуть больше, прежде чем я увидела моего кумира. Бросилась навстречу, словно мы не виделись целый год. Но Чулаки оставался невозмутим, отстранен и, как мне показалось, несколько рассеян.

– Как машина, в порядке?
– только и спросил.

– Вы хоть рады, что я приехала?

– Конечно, - все тем же бесцветным тоном, и мне подумалось, что на самом деле ему безразлично.

Наконец, обследование закончено, мы в машине, и у нас есть свободное время.

– Куда?

– Давай в центр, а там видно будет.

– Вы обещали показать мне башню поэта Иванова и еще дом Аллы.

– Тогда едем к Таврическому саду.

Паркуюсь в тихом переулке, примыкающем к саду, и мы выходим. Вот и угловой дом с башней, где в 20-х годах собирались Гумилев, Волошин, Одоевцева и другие поэты и писатели. Чулаки рассказывает о Волошине, о его любви к Маргарите Собашниковой, при этом называет ее "женщиной неземной красоты"

– Я, конечно не знаю, все понимают красоту по-разному - бормочу я мрачнея от фразы "женщина неземной красоты" - но я видела в Коктебеле бюст царицы Таиах. Собашникову считали похожей на Египетскую царицу, - недаром Волошин привез этот бюст из Франции. Если это так, то я вовсе не рискнула бы назвать ее красавицей.

Удивительно, но во мне заговорила ревность. Я ревновала Чулаки к Маргарите Собашниковой, к египетской царице Таиах, и, конечно же, к героине его романов - Алле. Меня поразила, пронзила ревность, - незнакомое прежде чувство! Обычно я рассуждала так: "Ревновать могут только суперкрасотки, модели, актрисы. Если им изменяют, бросают их ради другой, менее блестящей дамы - как должно быть им мучительно обидно за свое униженное достоинство, как должно быть больно и непонятно! Имея же внешность серой мыши, ревновать мужчину к красотке, я считала, не просто глупо, но абсурдно! Все равно что негодовать: почему человек предпочел новенький, лакированый BMW, нежели отечественную "Ладу".

Притормаживаем на Саперном переулке, возле дома Аллы. В повести "Хорошо, что все прошло" подробно описано безответное чувство, которое длилось много лет и принесло писателю много страданий. Смотрю на него выразительно: "Признайтесь честно, вовсе не хорошо, а очень даже плохо оттого, что все прошло?" Сейчас Аллы нет, она умерла несколько лет назад, именно так, как описано в романе "Харон".

Смотрю в его лицо и не вижу ни волнения, ни тревоги, кажется, воспоминания о прошлом уже не трогают его. Предлагаю как-нибудь съездить на кладбище, положить цветы на могилу Аллы, но Михаил Михайлович отрицательно мотает головой, ее могилы ему не найти. И добавляет то, что говорил не раз:

– Я живу настоящим и не думаю о прошлом.

Возвращаемся в Металлострой, и на предложение подняться и выпить чай, я соглашаюсь с условием, что мне разрешат посмотреть фотографии, все, что есть у Михаила Михайловича, включая детские.

Нина с готовностью выдвигает нижний ящик письменного стола, до краев заполненный снимками, и я, устроившись прямо на полу, окунаюсь в него с головой. Возле меня вертится рыжая Феня, мешает мне, тычется в колени, хватает за рукава.

– А ты, собак, молчи!
– цитирую я "Книгу радости, книгу печали"

Вот детский снимок Михаила Михайловича: мальчик с умным лицом в очках держит на руках огромную пушистую кошку.

– Маленький вундеркинд!
– восклицаю я непроизвольно.

Вот студенческие фото, много снимков со львом. (Тут же вспоминается "Приключенец")

Много фотографий писателей, политиков, и очень много снимков женщин, очень красивых женщин.. Я выбираю один и спрашиваю:

– Это и есть "вопрошающие глаза"?

Я имею ввиду повесть "У Пяти углов" и описанную там молоденькую девушку. Чулаки отвечает невнятно. Может быть, он уже забыл о той девушке в его повести, о ее глазах, которые он назвал вопрошающими. Закрадывается мысль, что повести и всех героев этих повестей и рассказов я знаю лучше, чем он сам.

Вот снимок известной актрисы 70-х годов - Натальи Величко - первой робкой любви писателя. Вот снимок Нины Берберовой из Баку. Тип эффектной, яркой блондинки. Ее уже нет в живых: после трагедии, случившейся в ее семье из-за льва Кинга, она вскоре умерла. Михаил Михайлович рассказал мне, как познакомился с супругами Берберовыми на юге, на пляже Пицунды. Они пригласили его к себе в Баку, и он согласился приехать. Занимался дрессировкой льва. Да, да, Михаил Чулаки, - интеллигентный, в очках, как сказали бы сейчас, "ботаник", - занимался дрессировкой льва! Даже снялся в фильме "Лев вышел на прогулку". Однажды у льва возникла вспышка агрессии, и Михаил Михайлович чудом остался жив. Я своими глазами видела шрамы когтей на теле Чулаки. После того случая он уехал из Баку, как оказалось, вовремя.