Чтение онлайн

Цзи Боцзай замер.

Что-то в её голосе, в тоне — не мольба, не страх, не вызов. Смирение? Нет. Принятие.

Он вдруг перевёл взгляд на медную зеркальную пластину в комнате — старая вещь, местами потускневшая, но всё ещё отражающая правду. И увидел её. Женщину, сидящую спокойно, почти безжизненно. Глаза — не яркие, не злые, не отчаянные — просто… потухшие.

Тихая, сдержанная. Улыбка — слишком лёгкая, чтобы быть искренней. Всё лицо словно говорит: ничего уже не важно.

Да. Именно потому она и была такой спокойной.

Потому что знала — жить ей осталось недолго.

Но если бы… если бы она вдруг выжила?

Если бы всё пошло не так, как она сама себе напророчила — смогла бы она тогда сохранить ту же холодную отрешённость, с которой говорила сейчас? Сможет ли остаться равнодушной, когда жизнь снова даст ей шанс?

Цзи Боцзай резко отдёрнул руку и глубоко вдохнул.Голос его прозвучал коротко, глухо:

— Дай мне карту.

Мин И молча кивнула, поднялась и пошла за стол. Достала бумагу, чернила, кисть — и начала рисовать.

Каждая линия ложилась точно, уверенно. Не просто схема, а почти анатомия места. Для других Чаоян был городом. Для неё — телом, в котором она жила. Она помнила всё: где в саду стоит каменный фонарь, где у стены треснула плитка, где по ночам бродят сторожевые псы, а где во тьме горит забытый масляный светильник.

Она вложила в этот рисунок всё: внимание, память, опыт — и прощание.

Когда она протянула свиток, Цзи Боцзай взглянул на неё пристально: — Завтра… будет опасно?

— Будет, — спокойно ответила она, не поднимая взгляда. — Но не для тебя. Если повезёт, я ещё вернусь в Фэйхуачэн. Если нет… — она вздохнула и слабо улыбнулась, — прошу передать Синь Юнь, что я всё же… люблю Чаоян. Пусть живёт в Фэйхуачэне спокойно, как мечтала.

Он сжал губы, уже разворачиваясь, но на мгновение замер, снова взглянув на неё:

— И мне… ничего не хочешь сказать?

Мин И подняла глаза, взгляд её был ясен, как тихий свет у окна:

— Желаю вам, господин, всегда оставаться свободным. Никогда не стать ничьей марионеткой.

Это прозвучало как благословение.И как совет от того, кто однажды уже стал чужим оружием.

Цзи Боцзай фыркнул, будто хотел отмахнуться. Но глаза его были тёмными. Не гнева — нет. Чего-то другого.

Он сжал свиток в руке и резко развернулся. Ушёл.

Он — никогда не станет игрушкой в чужих руках. Напротив — весь этот мир, все люди, титулы и города… для него лишь инструменты. Инструменты для одной цели — мести.

Последний отблеск солнца исчез за краем неба, оставив после себя только глубокий предрассветный мрак. Мин И провела ночь в молчаливой подготовке. Ни сна, ни слов. Только точные, отточенные движения — как у воина перед последним боем.

На рассвете, когда Цинь Шанъу только вышел за порог, чтобы позвать отряд, он застыл. Мин И уже стояла у ворот, в полной тишине, как будто ждала его там с самого темна. Она опустила голову в знак уважения:

— Наставник.

Цинь Шанъу, увидев её, поморщился.

Наряд. Макияж. Причёска. Все черты — слишком яркие, слишком откровенно женские. Совсем не то, что он привык видеть на ней. Он нахмурился: — Что это за наряд?..

— Сегодня ей предстоит встретиться со старыми знакомыми, — раздался ленивый голос из-за его плеча.

Цзи Боцзай вышел следом, кивнул Цинь Шанъу вежливо, как того требовали приличия, и между делом, проходя мимо, произнёс: — Позвольте ей быть той, кем она захочет быть. Сегодня это… уместно.

Вслед за ним, как всегда, весёлые, непочтительные и не в меру любопытные, подтянулись Луо Цзяоян и остальные.

— А если тебя узнают? — с усмешкой спросил кто-то, подходя ближе. — Не боишься?

— Узнают — и что? — Мин И спокойно поправила серьги. — Мин Сянь, старший сын дома Мин, был мужчиной. Кто осмелится сказать обратное?

— Ну, теперь я точно хочу посмотреть на лица этих благородных чаоянских господ, — со смехом бросил Луо Цзяоян. — Интересно, сколько у них челюстей отвалится?

Цинь Шанъу был человеком осторожным, предпочитавшим избегать лишнего шума. Особенно здесь — на чужой территории, в самом сердце Чаояна. Он понимал, насколько опасно бросать вызов местным порядкам. Одно неверное движение — и назад уже не вернуться.

Он хотел было остановить их — но взгляд скользнул на Цзи Боцзая.

Ученик, которого он воспитывал годами, стоял спокойно, ни тени волнения на лице. А это значило только одно: он уже всё просчитал. У него есть путь отхода, и он уверен в своём шаге.

Цинь Шанъу вздохнул, стиснув зубы. Мин И много сделала для их команды. Если у неё осталась последняя воля, последняя встреча, которую она хочет завершить — пусть будет так. Он поколебался… и отвёл взгляд.

Пусть будет. Однажды — за всё.

В мире Цинъюнь женщины не были ни свободными, ни равными. Их сила считалась причудой, их воля — угрозой. Даже здесь, в блистательном, гордом Чаояне, где дворцы из нефрита, а стены из чистого золота, — даже здесь женщинам отводилось лишь два пути: быть служанкой… или родить наследника.

Даже Сы-хоу, та, что стояла почти рядом с троном, — даже ей не полагалось входить во дворец через парадные ворота. Только боковой проход. Только в тени.

Но сегодня…

Сегодня всё было иначе.

По белоснежным ступеням, под лучами высокого солнца, опустилась кромка платья — алого, как спелый гранат. Подол мягко скользнул по порогу главного входа внутреннего двора.

Женщина в красном вошла туда, куда, согласно всем писаным и неписаным законам, женщинам было запрещено вступать с поднятой головой.

Её походка — ровная. Взгляд — прямой. И с каждым её шагом трещала не ткань — трещали правила.

Глава 131. Истина. Акт 1

С обеих сторон у главных врат дворца Чаояна стояли стражи с древками, украшенными изображениями золотого У — огненной солнечной птицы. Их оружие было не только грозным, но и символом власти: эти врата стереглись так, словно за ними начинался сам небесный двор.

Но вот теперь они, суровые и неподвижные, непроизвольно нахмурились.

К ним приближалась женщина — грациозная, как весенний лепесток, распустившийся под утренним светом. Волосы чёрные, как ночное небо, собраны в высокую причёску, лицо — светлое, как луна, очи — как отражение воды в горном пруду. Её красное платье мягко скользило по белому камню, каждое движение — как шелест лепестков.