Чтение онлайн

После слов наставника Мин И уже не могла отказаться — только молча кивнула:

— Сегодня я едва не втянула вас всех в беду… Благодарю, наставник, за ваше великодушие.

Цинь Шанъу отмахнулся:

— Пусть Му Син и невелик, но что такое честь и общее дело — мы знаем. Раз ты согласилась ковать для нас артефакты — значит, уже стала частью нашей команды. Тут не о «великодушии» речь, а о взаимной опоре.

Она и не думала, что когда-нибудь действительно станет частью отряда Му Сина. В душе она до сих пор оставалась бойцом Чаояна — привыкшей сражаться за его славу, за его знамя.

Но сейчас…

Мин И молча поклонилась Цинь Шанъу — низко, с уважением. Без лишних слов.

Вскоре все были размещены в павильоне Фанхуачжу. К вечеру Мин И увидела, как Цзи Боцзай, с выражением глубокой обречённости, переступил порог её комнаты. Он даже не взглянул на неё — просто прошёл мимо и разложил постель на полу, в дальней части внешней комнаты.

В помещении стояла такая тишина, что можно было различить дыхание друг друга.

Первой заговорила Мин И:

— Уйти отсюда… будет непросто. Господин готов к этому?

— Мм. — коротко, почти беззвучно отозвался он.

И вновь тишина — плотная, напряжённая, как перед бурей.

Мин И уловила, что он зол. Это чувствовалось — в том, как он вошёл, как бросил взгляд в сторону, как разложил постель с угрюмой решимостью. Но… вот только на что он, собственно, сердится?

Слишком многое случилось за этот день. Каждый эпизод — повод для раздражения. Как тут угадаешь, что именно его задело?

Понимая, что попытки уговорить или утешить могут только усугубить, она молча отвернулась, улеглась и закрыла глаза.

Цзи Боцзай лежал, глядя в потолок, не мигая.

Вот же… бессердечная женщина.

Он же сам пришёл сюда — и не с приказом, не по долгу службы, а… как человек. По своей воле.

Разве нельзя было хоть пару слов сказать? Хоть взглянуть? Хоть попытаться… как-то сгладить?

А она что?

Она спокойно легла.

И, что хуже всего — заснула.

Быстро, без колебаний. Через пару минут её дыхание стало ровным, тёплым, ласкающим ночную тишину.

А он — лежал с открытыми глазами, спиной к стене, охваченный раздражением. Не оттого, что она рядом — а оттого, как она рядом.

Всё, что произошло сегодня, — в его глазах, сущая ерунда. Шум, суета, драмы — это всё не важно. Важно только одно, её отношение.

Что она вообще имела в виду, говоря: «В комнате есть ширма, разделим — и всё»?

Что именно — “и всё”?!

Он лежит через всю комнату, чуть ли не у стены, и всё равно различает аромат её волос. И при этом она могла позволить кому угодно жить с ней под одной крышей?

Нет, это не ревность, — яростно убеждал себя он. — Не ревность. Просто… где стыд, где достоинство?

В таком случае — если бы вместо него здесь лежал Луо Цзяоян… она разве чувствовала бы разницу?

Значит ли это, что он для неё — такой же, как и все?

Его глаза сузились. Цзи Боцзай резко перевернулся и сел, глядя в сторону ширмы.

Молчание. За перегородкой — ровное дыхание.Она спала. По-настоящему. Крепко, безмятежно. Усталая, истощённая, она провалилась в сон сразу, как только коснулась подушки. Он встал — и подошёл ближе. Даже тогда она не проснулась. Лишь в тот момент, когда он почти коснулся её — глаза внезапно распахнулись.

— Господин… не спится? — голос был хрипловатый от сна, а в глазах — туманная, едва сдерживаемая дремота.

Он невольно усмехнулся — с раздражением, с досадой:

— На полу жёстко. Чем больше лежишь, тем сильнее устаёшь.

Она подумала секунду, зевнула и, даже не открывая глаз, сдвинулась вглубь кровати, освобождая место:

— Тогда… ложись сюда.

Сказала — и тут же снова провалилась в сон, будто его присутствие вовсе не смущало.

Онемел.

— Ты… ты что, и правда думаешь, что скоро умрёшь, и потому тебе уже всё равно? — Он постучал пальцами по краю кровати — по этой твердой, как доска, поверхности, которую она, видимо, называла ложем.

От лёгкого стука она снова проснулась, слабо пошевелилась и сонно, почти не понимая, что происходит, повернула голову:

— А?.. — Взгляд её был затуманен, как у ребёнка, которого разбудили посреди ночи. — Что?..

Укутанная с головой в одеяло, она выглядывала из-под него только лицом — бледным, чистым, как лепесток лотоса, умытый родниковой водой. Ни грима, ни украшений — и всё же она была поразительно красива.

Цзи Боцзай смягчил взгляд, губы едва заметно дрогнули:

— Помнишь, я принёс тебе лепёшки с луком? Они были вкусные?

Мин И всё ещё не до конца проснулась. В её глазах — туман, мысли путаются, она сонно потянулась, потёрла глаза:

— Господин приносил мне такие лепёшки уже не раз… Сейчас про какие говоришь?

— Те, в которых была спрятана противоядие.

— А, те… с противоя…

Она не договорила. Слова прервались зевком — долгим, тёплым, сонным…

Но посреди зевка её глаза вдруг резко распахнулись. Она села, от неожиданности даже икнула:

— Ты… что ты сказал?

Цзи Боцзай смотрел на неё холодно, спокойно:

— Противоядие от лихэнтянь. У меня был всего один флакон. Один. Если кто-нибудь снова решит отравить меня этим ядом — у меня больше не будет спасения.

Ты разве не заметила, что твои меридианы больше не разъедаются ядом?

Мин И окончательно очнулась. Сон с неё слетел, как воск с пламени.

Она сидела в тишине, вглядываясь в него — в глаза, в лицо, в эту чужую, недоступную резкость в его голосе.

Он отдал ей единственный шанс на жизнь. И сказал об этом — вот так, между прочим, посреди ночи.

В комнате не было света.

Лишь редкие блики ночи, просачивающиеся сквозь тонкие щели окна, давали понять, что они сидят совсем близко друг к другу.

Мин И могла различить очертания его лица — строгий профиль, холодные брови, тонкие губы. Это точно он. Цзи Боцзай. Не галлюцинация, не злой розыгрыш.

— Ты… ты подмешал то противоядие… в лепёшку? — её голос дрогнул, дыхание сбилось. — Но… почему? Тогда, в Му Сине… я ведь тебе совсем ни к чему была.

Он усмехнулся — резко, с оттенком иронии: