Чтение онлайн

— Чтобы вы не раскисли в этом холоде и не забыли, кто вы есть, — начал он с хлёсткой прямотой, — я составлю для каждого расписание тренировок уровня высшего боевого практика. Кто не уложится в норму — тот, считайте, в этом дворе только спит и ест. Но кто выполнит сверх нормы, особенно сложные элементы, — тому, — он кивнул в сторону Цинь Шанъу, — мастер лично выдаст награду.

Он вложил мешочек с золотыми слитками в руку Цинь Шанъу и, будто невзначай, добавил:

— Мастер, если чего-то будет не хватать — докупите, не стесняйтесь. Но главное — не потакайте им. Если расслабятся здесь хоть на месяц, всё, чего мы добились прежде, пойдёт насмарку.

Его голос был холоден, а взгляд — серьёзен, словно речь шла о боевом построении, а не о еде и тёплых постелях. Но Луо Цзяоян, хоть и рубаха-парень, на этот раз уловил за резкостью заботу. Он шагнул вперёд, поклонился низко:

— Благодарю, господин Цзи, за твою заботу!

Следом склонились и Фань Яо с Чу Хэ, почтительно и от чистого сердца. Цзи Боцзай слегка смутился, отвёл взгляд:

— Я всего лишь думаю о будущем Му Син.

Они переглянулись, и в лицах мелькнула тихая улыбка. Луо Цзяоян, не удержавшись, хмыкнул:

— А я ведь думал, что господин Цзи из тех, кто нос задирает из-за своей юань, а оказалось — человек он толковый. Просто язык острый, а сердце мягкое.

Цзи Боцзай мог выдержать насмешки, холод и даже удары в спину — но откровенная похвала при всех ставила его в тупик. Он тотчас отвёл глаза, словно их ослепительный блеск мешал ему смотреть прямо, и буркнул:

— Я… пойду помогу Мин И разложить постель.

И, не оборачиваясь, поспешно удалился.

Тут же, скользнув тенью, он исчез за поворотом галереи.

Цинь Шанъу проводил взглядом его удаляющуюся спину и мягко усмехнулся.Когда-то он опасался, что этот юноша, весь пропитанный гневом и мраком, в конце концов свернёт на тёмный путь. Но теперь… теперь казалось, в этом парне всё ещё тлеет свет.

Особенно когда он рядом с Мин И.

Мин И наводила порядок в своей комнате, когда вдруг краем глаза заметила, как Цзи Боцзай вошёл внутрь с весьма странным выражением лица, будто сам не знал, зачем пришёл. Не говоря ни слова, он подошёл к столу, налил себе чаю и залпом осушил чашу.

— Что случилось? — прищурившись, спросила она.

— Ничего, — пробормотал он, собравшись с мыслями. Затем, огляделся, нахмурился:— Место уединённое, домик ветхий, по ночам здесь сквозняки — ты точно осмелишься спать здесь одна?

— Я жила и в таких местах, и похуже, — невозмутимо ответила Мин И. — Спала под открытым небом, в снегу, в трясине. Думаешь, комната с дырявым окном меня испугает?

— Но… я вот боюсь, — нахмурился он ещё сильнее, в глазах его застыла совершенно искренняя мука. — Я не осмеливаюсь оставить тебя одну.

Мин И: что?

Владыка, гордый обладатель высшего уровня боевой силы, с чёрной как ночь духовной энергией, — и боится спать один?

Мин И посмотрела на него с натянутой улыбкой:

— Прошу, держи себя в руках, да?

— Нет, ты не поняла, — поспешил он объясниться, — я вовсе не это имел в виду! Просто мы в чужом городе, место незнакомое… вдруг ночью вор какой залезет, или ещё какая напасть…

Мин И вскинула руку, останавливая поток слов:

— Всё-всё, поняла, — кивнула с лёгким вздохом.

Цзи Боцзай взглянул на неё, и в его глазах вспыхнула надежда…

…а потом при расселении на ночь он оказался в одной комнате с Луо Цзяояном и Фань Яо. Просторная спальня, две кровати — Луо и Фань делят одну, он — на второй, в гордом одиночестве.

Луо Цзяоян, разваливаясь на постели, не сдержал радости:

— Вот уж не ожидал, что ты решишь разделить с нами кров! А я-то думал, ты непременно попытаешься пробраться к сестрице Мин в спальню.

Цзи Боцзай: ……

Мин И тем временем как раз закончила прибирать комнаты для Цинь Шанъу и Чу Хэ, и, выходя из дому, увидела на крыльце Цзи Боцзая. Он стоял, прижав к груди свой подушку, с выражением глубокой скорби на лице и чуть поджатыми губами, словно одинокий щенок, которого выгнали на холод.

— Тебе больше нравится именно эта комната? — мягко спросила она, прищурив глаза.

— Ты просто не хочешь спать со мной, — пробормотал он, уныло поджимая губы.

Разве нужно вслух повторять столь очевидное?

Мин И глубоко вдохнула, оттащила его чуть в сторону и, выпрямившись, спокойно произнесла:

— Между мной и господином когда-то была связь, да, но всё это уже в прошлом. Сейчас я — не наложница тебе и не служанка. В лучшем случае — должница. Мы не настолько близки, чтобы… — она запнулась, подбирая слова, — чтобы ты вот так свободно ко мне подкатывал.

— Мы с тобой на равных, — кивнул он, взглянув ей прямо в глаза. — А если на равных… ты больше не влюбишься в меня?

— Господин, — с мягкой улыбкой она похлопала его по плечу и тяжело вздохнула, — ты человек достойный, а я… я тебе не под стать.

Уголок губ Цзи Боцзая дёрнулся.

Чудно. Ведь это же была его излюбленная фраза, которой он прежде отшивал навязчивых женщин. Когда это она успела её у него перенять?

Бывало, он сам не раз повторял эти слова, с особым удовольствием наблюдая, как боль кривит чужие лица. А теперь — вот она, карма. Та же самая фраза, только сказана ему… ею.

Выходит, в этом мире и правда существует возмездие.

— Ты вполне мне под стать. Просто теперь тебе всё это безразлично, — наконец выдохнул он, с трудом сглотнув ком в горле. — Ничего. Я был не прав. Я сам и исправлю.

Сказал — и бережно подхватил свой подушку, как нечто особенно ценное, медленно пошёл к выходу. На каждом шагу оглядывался, будто ждал: вот-вот она позовёт, скажет «останься». У двери остановился, в последний раз бросил взгляд — почти мольбу — но Мин И уже отвернулась и зашагала прочь.

— Ах ты ж… — пробурчала она сквозь зубы. — Гляди ты на него, устроил тут драму. Сильный, как гора, а ноет, как мальчишка. Красивый, ну и что? Думаешь, купишь на этом моё снисхождение? Как бы не так!

Глава 149. Нравы Шести Городов

И всё же, вернувшись в комнату и улёгшись спать, Мин И всю ночь видела один и тот же сон: Цзи Боцзай сидит у дверей, крепко прижимая к себе подушку и не отрывая глаз глядит на неё. Его выбившиеся у висков пряди колышет ветер, унося их к тонким, сжатыми в упрямом молчании губам. А в глазах — тех чёрных, изворотливых, всегда просчитывающих наперёд глазах — вдруг проступает сияние влаги. Они чуть приподняты, полны света и беззащитной тоски. Он был до невозможности прекрасен — и жалок.