Чтение онлайн

Однако после того как с последним — Цансюэ — был подписан договор, Цзи Боцзай не вернулся в Му Син, как следовало бы.

Он повёл свой отряд не обратно, а в Чаоян, — и сколько бы приказов ни слал за ним да сы, торопя вернуться и доложить об исполнении, тот будто вовсе их не замечал.

Год, полный бурь и кровавых сражений, не оставил на нём ни усталости, ни тусклости — напротив, он словно стал крепче и надёжнее, обретя силу и тишину гор. Брови его — будто вырезаны острым лезвием, нос — твёрд и прям, словно вершина утёса. За его спиной развевалась мантия цвета дождя над лазурным горизонтом, и, когда он проходил по улицам, девушки по обе стороны дороги вспыхивали румянцем и визгом:

— Господин Цзи!

— Приветствуем господина Цзи с триумфальной победой!

Мин И шла за ним, шаг в шаг, вместе направляясь вглубь внутреннего двора.

На полпути он вдруг остановился, обернулся — и взглядом задержался на ней.

За этот год она одновременно удерживала трон да сы Чаояна и не раз в решающие моменты приводила отряды на подмогу. Они были как две ладони одной души — не требовалось слов, чтобы понимать друг друга. Вся эта страна, наконец собравшаяся под единым знамением, была наполовину её заслугой.

Но радость Цзи Боцзая была вовсе не в завоёванной власти.

Он радовался потому, что отныне… ничто более не мешало им быть рядом.

Цзи Боцзай прищурился, губы тронула лёгкая улыбка. Он протянул к ней руку и мягко произнёс:

— Если ты устала, я понесу тебя на спине.

Мин И вложила ладонь в его, покачала головой с насмешливой улыбкой:

— На глазах у всех — что за поведение?

— Теперь я — выше всех, кто осмелится мне перечить? — с показным вздохом ответил он. — Но ты всё равно… никогда не хочешь слушаться.

Он и не ждал согласия — просто нагнулся, подхватил её на руки и, не сбавляя шага, пересёк порог алых врат, ведущих во внутренний двор.

Мин И, обняв его за шею, в молчании смотрела, как он уверенно поднимается по ступеням, унося её вверх, к вершине. Его шаги были легки, но за ними тянулась тень истории.

Позади них в две шеренги следовали Цинь Шанъу, Шэ Тяньлинь, Луо Цзяоян, Фань Яо и Чу Хэ — каждый из них был не просто свидетелем, но участником этой новой эры, и теперь они шли за своим повелителем к вершинам власти.

С этого дня шесть городов были объединены. Валюта стала единой, меры и веса — согласованы, и Цзи Боцзай, выбрав Чаоян в качестве столицы, провозгласил себя императором.

Первым, кто не смирился с этим — был Му Син. Или, точнее, да сы Му Сина.

Глядя на свои бесплодные, оставшиеся без ответа указы, он с яростью стиснул зубы и резко приказал:

— Позовите Сыту Лина. Пора воспользоваться той гу, что таится в его теле.

Сыту Лин поднял голову и посмотрел на сидящего наверху человека. Его губы изогнулись в лёгкой, почти насмешливой улыбке:

— Этот чиновник был в опале у да сы более года, за это время полностью утратил связь с сестрицей Мин. Теперь вы хотите внезапно использовать гу — боюсь, она уже не сработает.

Их нынешний да сы был человеком мнительным и злопамятным: с одной стороны, он признавал, что возвращение остальных пяти городов под скипетр Му Сина принесло выгоду, с другой — опасался, что Цзи Боцзай заигрывается, станет слишком сильным, привлечёт к себе военачальников и, в конце концов, предаст его.

Поэтому все, кто был близок к Мин И или Цзи Боцзаю, в том числе и Сыту Лин, в течение всего этого года были отодвинуты от двора и оказались в немилости.

Да сы прищурился и медленно произнёс:

— Я дам тебе повозку на летающем звере и дозволю держать жезл полномочий. Независимо от метода, приведи Мин И обратно в Му Син.

— Чиновник повинуется, — без промедления ответил Сыту Лин.

Он собрал свои пожитки, прихватил с собой Фу Юэ, и вдвоём они поднялись на летящую повозку, направляясь в сторону Чаояна.

Спустя более года разлуки, всё, что Сыту Лин знал о сестре Мин, он черпал из слухов. Говорили, что Цзи Боцзай безмерно ею дорожит, что они неразлучны — сражались плечом к плечу, вместе взяли Чжуюэ, делили опасности и победы. Ходили даже упорные слухи: новой императрицей непременно станет Мин И.

Сыту Лин сидел в повозке, устремлённой сквозь клубящиеся над Цинъюнем облака, и лишь покачал головой, то ли с сожалением, то ли с тревогой.

Императору не свойственно иметь чувства. И его сестра Мин… по сей день, вероятно, даже не догадывается о всей правде.

…

Цзи Боцзай бережно смазывал лекарством свежую ссадину у неё на плечевом суставе, когда внезапно в груди у него сжалось, будто от дурного предчувствия. Он быстро перебинтовал рану, но не отстранился — наоборот, мягко прижал Мин И к себе, заключив в объятия, будто стремился заглушить ту необъяснимую тревогу теплом её тела.

Мин И приподняла брови, немного удивлённо: — Что такое?

Он тихо выдохнул, задержав дыхание, прежде чем ответить: — Ничего… Просто подумал, как же мне повезло — что ты рядом.Помолчав, он добавил, глядя ей в глаза: — На пути к трону мне пришлось прибегать ко многим средствам… не всегда чистым. Но клянусь, тебя я больше никогда не стану втягивать в свои игры. Поэтому… что бы ни случилось дальше, дашь ли ты мне ещё один шанс?

Слова прозвучали с такой тяжестью, словно он исповедался в невиданном преступлении. Мин И усмехнулась, немного склонив голову набок: — Великий император, и вдруг такой робкий? Неужели умеет волноваться?

— Да, умеет, — просто ответил он, не отводя взгляда.

Позади оставались битвы, пролитая кровь, свергнутые враги. Впереди же — ещё не покорённый Му Син. И та история, которая так и не получила завершения. Всё ещё тянущаяся нить, которую нельзя было оборвать. Цзи Боцзай ощущал, как внутри сгущается неуверенность — и лишь сильнее сжал её ладонь, как будто в этом касании искал опору.

А Мин И… она просто чуть улыбнулась. Её сердце не забилось тревожно. Пока нет.

Мин И уже привыкла к тому, что каждый день Цзи Боцзай, словно втайне от самого себя, принимался в сотый раз выговаривать всё то, что, казалось бы, не требовало слов: что он любит её, что она — его единственная опора, что всё, что он делает, он делает ради неё. И пусть эти речи иной раз казались ей чуть наивными или излишне трепетными — она знала, что в них не было фальши.

Он действительно её любил. Какими бы тревожными ни были вести с фронта, как бы остро ни стояли вопросы власти или управления — он никогда не повышал голос при ней. И каждый раз, едва возвращаясь в покои, первым делом приказывал пополнить её личный сундук золотыми слитками и шелками. Каждую ночь он засыпал, прижавшись к ней, и стоило ей лишь немного пошевелиться, как он, всё ещё в полусне, крепче сжимал её в объятиях, бормоча тихо и тревожно: «Куда ты?..»

Мин И, не привыкшая с юности к такой заботе, к подобной безусловной любви, в сердце своём ощущала тёплую полноту. Она была довольна. Даже, пожалуй, счастлива.