Чтение онлайн

Следом, не задумываясь, добавил представитель Чжуюэ:

— У Чжуюэ нет нужды в продаже тел ради выгоды. Мы не продаём женщин. Не продавали — и не станем.

— Му Син, — последовал спокойный голос с другого конца зала, — стал первым городом, где женщина получила титул Цзиньчай-дучжэ и титул культиватора боевого порядка. Мы гордимся этим. И методы Цансюэ — нам чужды.

Лишь Синьцао — Город Новых Трав — оставался уклончивым, ни да, ни нет, туманно уходя от прямого ответа.

Остальные же города встали на сторону Мин И. Не из-за высоких идеалов, не из-за громких слов, а из практической нужды: женщин у них и так было мало. Простому человеку жениться — уже подвиг. А продавать своих дочерей, когда и выдать-то некого — и вовсе безумие.

Тань Цзун чуть не задохнулся от гнева. Он вскочил, покраснев до ушей, и закричал, хватаясь за воздух, будто его душили:

— Вы… вы все… Вы просто хотите использовать этот закон, чтобы добить наш Цансюэ! Вы мечтаете, чтобы мы вымерли, чтобы потом спокойно захватить наши земли!

Цинь Шанъу, сидевший чуть поодаль, устало поднял бровь, глядя на него с явным раздражением:

— Господин Тань, вы уж простите, но такие речи — чересчур. Мы ведь теперь единый Цинъюнь, под сенью государя. Какие ещё «захваты»? Кто и что собирается у вас отнимать?

Тань Цзун чувствовал, как теряет опору. Никто из старейшин, никто из других городов не встал на его сторону. И тогда, как обиженный ребёнок, он сбросил всякую дипломатичность:

— А я не согласен! Эту статью я не подпишу! Хоть тут все и собрались против меня — я не отступлюсь!

Мин И отозвала свою область миньюй. Пространство вокруг неё стало обычным, но взгляд остался холодным, как лёд с горного пика.

— Какая же мерзость, — усмехнулась она, глядя на него с лёгкой насмешкой.

В Цансюэ, женщина не смела бы и слова сказать старейшине в таком тоне. А тут — не просто сказала, но насмешливо высказалась в глаза, не опуская взгляда. У Тань Цзуна вздулись вены на руках, будто он с трудом сдерживал себя.

Голос его стал глухим и напряжённым:

— Я думал, мы пришли сюда, чтобы найти согласие, чтобы все шесть городов — вместе, по согласию — приняли новый свод законов. А выходит, мы слушаем только одну сторону. Если всё уже решено — так и скажите. Зачем звать нас, если вы хотите навязать нам чужую волю?

Видя, что до драки дело так и не дошло, Цзи Боцзай неторопливо опустился обратно на своё место, словно наблюдал за игрой, в которой не собирался участвовать, но результат которой всё равно определял сам.

Он сказал негромко, почти буднично:

— Закон — это не бумага. Он должен выполняться. Если города не признают его сердцем — тогда я хоть сотню указов издам, они так и останутся пустыми словами на свитке.

Хорошо, хоть понимает, — мысленно отметил про себя Тань Цзун, почувствовав, как в груди зарождается долгожданная уверенность. Он сжал губы и метнул в сторону Мин И злой, почти триумфальный взгляд…

…но не успел.

Сыту Лин уже шагнул вперёд, словно случайно оказался между ними. Он стоял спокойно, сдержанно, но в его юном лице было больше достоинства, чем в сотне старейшин.

— Наша да сы говорит правду, — негромко начал он, обращаясь ко всем, но глядя прямо в глаза Тань Цзуну. — Проблема Цансюэ не в бедности, не в климате и не в закрытых перевалах. Истинная причина — в том, что вы сами презираете женщин. Вот и выходит: родился сын — оберегают, как драгоценность. Родилась дочь — топят в бочке. Так и тянется из года в год. В результате — на десять взрослых мужчин в вашем городе приходится одна женщина.

Тань Цзун сжал кулаки, но промолчал. Его лицо наливалось краской, но возразить было нечего — он сам знал, что так и есть.

Сыту Лин говорил уже громче, с нажимом:

— Вы думаете, что покупка девушек из других городов — это решение. Да, возможно, где-то найдётся бедняк, который продаст дочь ради выживания. Но дальше что? Вы загоните этих девушек в «племенные дома», заставите рожать, как скот. Сколько из них выдержат? Сколько успеют умереть до первого ребёнка?

Он сделал паузу, глядя в упавшую тишину, и произнёс жестко:

— Вы потеряете и женщин, и деньги. Потеряете человеческое лицо. Цансюэ не просто вымрет — опозорится.Лицо Тань Цзуна побагровело — сначала от стыда, потом от гнева. Сыту Лин, очевидно, заранее изучил ситуацию в Цансюэ, и бил в самое больное: каждый год на централизованное «зачатие» отбирались тысячи женщин, но лишь половина из них доживала до родов. А из новорождённых опять же половина — девочки, которых зачастую ожидала смерть ещё в младенчестве. Статистика была страшна: многие матери, потеряв всякую надежду, покидали этот мир вместе с дочерями. Те немногие, кто выживал и выкармливал сыновей — составляли не больше трети от изначального числа.

Население сокращалось, и сокращалось стремительно. С каждым годом «ресурса» становилось всё меньше. Людей не хватало даже на то, чтобы просто поддерживать существование города. Если так пойдёт и дальше, вскоре от Цансюэ останутся лишь стены, да перекати-поле.

— Красиво говоришь, — глухо прорычал Тань Цзун, с трудом сдерживая ярость. — А ты сам-то знаешь, как это всё воплотить? Какие у тебя «решения»?

Сыту Лин не отступил ни на шаг. Его голос был твёрдым, спокойным — и потому звучал ещё страшнее:

— Решение простое. Прекратите принудительное разведение. Пусть семьи сами выбирают, кому и за кого выходить замуж. Перестаньте обращаться с женщинами, как с товаром. Больше никаких закупок невест и государственных изъятий. Верните людям свободу и достоинство.

— Это безумие! — Тань Цзун взвился, точно ошпаренный. — Даже под нашим контролем, когда всё распределено и учтено, результаты хуже год от года! А ты предлагаешь отпустить всё на самотёк? Ты хоть понимаешь, что случится? Да они же все… разбегутся! Каждая! Кто останется в Цансюэ?! С кем мы будем строить будущее города?

Мин И закатила глаза и, не скрывая раздражения, бросила:

— Вот скажите, вас самого заперли бы в хлев, обращались бы как со скотом — вы бы не сбежали? А теперь представьте: вам дали бы дом, тепло, покой, уважение. Убежали бы вы тогда? Нет, конечно. Так и женщины. Бегут не от жизни — бегут от ада.

Тань Цзун стиснул зубы, но упрямо стоял на своём:

— Но у нас в Цансюэ мужчин много, а женщин — кот наплакал. Одной дашь свободу, другой не достанется, и начнутся раздоры, распри…