Чтение онлайн

Лицо убийцы побледнело, затем пошло зеленью — от унижения, от страха.

— Уведите, — коротко велела она. — Перед смертью пусть откроет Книгу Боевых мастеров. Может, прочтёт и хоть умрёт не в полной тьме.

Пленника потащили прочь, стража держала его крепко за плечи, но тот всё ещё пытался выкрикнуть проклятия сквозь злость и отчаяние:

— Зачем ты вернулась?! Тебе следовало умереть в облике Мин Сянь! Ты была нашим героем — а теперь ты наш враг! Разве ты не чувствуешь отвращения к тому, что творишь?! Всё это — грязь! Грязь!

Слова его были сорваны наброшенной тканью — кляп заглушил бессильную ярость. Он сопротивлялся, пока не закашлялся пылью, взметнувшейся с каменного пола под его телом.

Мин И тихо подняла взгляд. Где-то за чередой крыш вставало полуденное солнце, жаркое и ослепительное. Она смотрела на него долго, молча… а потом вдруг легко рассмеялась. Смех её был тихим, почти усталым, как ветер, рассыпавшийся в листве. Затем она спокойно повернулась и пошла обратно в сторону дворца.

Нет. Она никогда не сочтёт грязным стремление создать мир, где и мужчины, и женщины могли бы жить с достоинством. Никогда не будет считать позорным то, что она подставляет плечо тем, кого веками приучали молчать.

Герой или враг? Это лишь маски, навязанные чужими страхами. Она не ошиблась. И потому — не склонит головы. Ни перед кем.

Прохладным лицом переступив порог дворца, Мин И уже хотела велеть Бай Ин позвать лекаря, как вдруг заметила вдалеке чью-то спешащую фигуру. Чёрные одежды, расшитые золотыми драконами, развевались на ветру, а на голове мерцала корона с раскачивающейся занавесью из жемчуга — всё это неуместно дергалось при его поспешных шагах.

Мин И окинула его взглядом, уголки губ приподнялись, и она не удержалась от смеха:

— Что за вид, Ваше Величество? Если это увидит небесный чиновник, скажет, что Вы не соблюдаете приличий и недостоин… —

— Молчи! — перебил он хрипло.

Император Цзи, растерянный как никогда, подбежал к ней, взгляд его тут же упал на алую полоску крови, проступившую сквозь ткань на её руке. Он не сказал ни слова — просто подхватил её на руки и стремительно зашагал в сторону внутреннего покоя.

Мин И, захваченная врасплох, только теперь сообразила, что, вероятно, он уже услышал о нападении.

Она тяжело вздохнула, едва улыбаясь:

— Мы ведь и на турнире Собрания Цинъюнь получали куда более серьёзные раны. Разве стоит так волноваться из-за пустяка?

Он метнул в неё сердитый, почти обиженный взгляд — такой, что любой другой перед ним тут же бы отступил, но не она.

— Ты… ты не понимаешь, — глухо произнёс он, не сбавляя шага.

Он тяжело дышал, грудная клетка заметно вздымалась, будто от пережитого испуга. Лишь тогда Мин И сжала губы, наконец подавив волнение.

Подошла лечившая её женщина лекарь — и, склонившись над её рукой, тщательно наложила повязку. Убедившись, что рана лишь поверхностная, порез кожи и мяса, она тихо выдохнула с облегчением. И всё же он — тот самый человек, который до этого минуты не сходил с её ложа, — не двинулся с места. Он всё так же сидел рядом, сжав её ладонь в своей, большим пальцем снова и снова проводя по тыльной стороне её руки, будто только этим мог убедиться, что она действительно здесь, живая.

Мин И едва заметно вздохнула, в её голосе прозвучала мягкая, почти ласковая укоризна:

— Всё хорошо. Уже всё хорошо.

Но стоило ей заговорить, как в его взгляде появилось нечто детское, почти обиженное. Голос его дрогнул, стал хриплым:

— Как только утренняя аудиенция закончилась, я не увидел тебя… Фу Лин сказала, чтобы я вернулся и подождал. Я ждал — сначала немного, потом ещё… Всё не приходишь. И вот я уже собрался идти тебя искать — как услышал, что на тебя напали.

Он не находил слов, чтобы передать, что испытал в тот момент. Император Цинъюнь, не знавший страха ни перед Небом, ни перед Землёй, впервые в жизни ощутил, будто само Небо рушится у него над головой.

Когда-то Янь Сяо пошутил, мол, пусть она подумает: если ему суждено прожить недолго, простит ли она его за всё. Тогда её реакция вселила в него надежду. Надежду на то, что между ними ещё может быть что-то настоящее.

Но именно сегодня Цзи Боцзай, наконец, понял: чувства, что он питал к ней, были куда глубже и сильнее, чем он когда-либо осмеливался себе признать.

Раньше он ещё пытался сравнивать — кто из них больше даёт, кто больше теряет, кто выигрывает. А теперь… теперь всё, чего ему хотелось — просто обнять её.

Эта мысль мелькнула — и сразу отразилась в движении: он раскинул руки, как ребёнок, ищущий утешения.

Мин И прищурилась, вскинув бровь:

— Что ты задумал?

— Быстрее, — прохрипел он, голос был сух, как песок в пустыне.

Она сморщила нос и с заметным нежеланием протянула руку, неловко обняв его, скорее для приличия, чем по зову сердца.

Но уже в следующее мгновение он крепко прижал её к себе, заключив в объятия так, будто боялся отпустить даже на вдох. Её тело почти утонуло в его — вместе с ней погрузилось и напряжение последних часов. Ухо её уловило громкое биение его сердца — сбивчивое, слишком быстрое, как у человека, что ещё не пришёл в себя после ужасного сна. От него исходило тепло, но вместе с ним — тревожное дыхание, выдававшее внутреннюю неуверенность.

Мин И моргнула, и внезапно в уголках её глаз появилось предательское жжение.

— Сегодня… кто-то обругал меня, — негромко, почти сдержанно проговорила она. — Я рассердилась. Но не хотела показывать это. Не хотела, чтобы другие видели.

Цзи Боцзай резко прищурился.

— Кто? — в его голосе прозвучал металл.

Мин И подняла голову, взглянула на него — но всё, что она увидела, был тяжело вздымающийся кадык, предательски дрогнувший при её вопросе.

— А ты, Боцзай… — её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась тень грусти, — ты даже не хочешь узнать, за что он меня оскорбил?

— Что тут спрашивать? — холодно бросил Цзи Боцзай. — Язык ему — отрезать. Тело — расчленить. Если за ним кто-то стоит, я лично найду повод, чтобы повесить на него преступление.

Мин И не выдержала — и фыркнула от смеха.

Он и вправду был человеком, с которым спорить было бесполезно. Упрямый, порой даже безрассудный… но в этот момент — именно такой безрассудной защитой ей и хотелось согреться.

Когда в груди всё клокочет, злость кипит, когда душа полна горечи — не нужно утешений, не нужны рассуждения о справедливости. Всё, чего хочется — чтобы кто-то стоял рядом. Не спрашивал, не разбирался, а просто был — на её стороне.