Чтение онлайн

И с этим он справлялся лучше всех.

Гнев почти угас, осталась лишь лёгкая усталость. Мин И махнула рукой:

— Ладно, забудем. Завтра — утренняя аудиенция. Сун Ланьчжи и ещё несколько девиц придут во дворец в официальных облачениях. Тебя это не удивит? Ты подготовился?

— Пустяки, — усмехнулся Цзи Боцзай, и в его голосе зазвучала лениво-игривая насмешка. — Пусть не беспокоится моё драгоценное сердце. Сейчас меня и без того клеймят, будто я — величайший тиран всех эпох: самоуправный, властный, глухой к советам мудрых министров. Что ж… Такой образ мне даже по вкусу. Я как раз подумал — почему бы мне не попробовать им стать?

Если быть добродетельным монархом — значит постоянно заботиться о мнении всех и каждого, то это ведь значит: почтительно относиться к старым чинам, даже если те у себя дома лишь распускают язык, рассуждая о том, как он доведёт Поднебесную до гибели.Проявлять уважение к мнимым мудрецам, даже если за их славой не стоит ничего, кроме пустозвонных фраз.Удерживать себя, подчиняться обряду, скрывать чувства, даже если он по-настоящему любит Мин И — не сметь показать этого миру.

— В таком случае, — мысленно усмехнулся Цзи Боцзай, — пусть забирают трон. Пусть сами садятся, сами правят. Пусть попробуют.

Он хмыкнул.

Раньше ему всё это казалось скучным: престол, чиновники, придворные интриги — вся эта возня была ему безразлична, потому он и не принимал их всерьёз.Но теперь он понял: если падёт он, то вся тяжесть обрушится на Мин И. Вдвое. А может — втрое.

Те, кто уже клевещут на неё, те, кто пытаются втоптать её в грязь, — не остановятся. Они уже пытались убить её.Они что, всерьёз считают, что он умер?

И вот, ранним утром, когда Мин И в сопровождении лекарки шла по извилистым дорожкам дворцового сада, направляясь к Залу Совета, её путь внезапно преградили несколько высокопоставленных сановников.

— Городская госпожа, пощадите! — с глубоким поклоном, почти спотыкаясь в трепете, к ней бросился министр чиновничества.

Мин И слегка удивилась. Этот самый министр, ведавший назначениями, —всегда смотрел на неё с явным неодобрением. Не открыто враждебен, но и поддерживать не стремился. Когда старый министр Лю подал в отставку в знак протеста, тот хоть и не ушёл вслед за ним, но предпочёл прикрыться болезнью, лишь бы не участвовать в вопросе о пожаловании чинов Сун Ланьчжи и другим девушкам.

А теперь — вдруг сам пришёл умолять о пощаде?

Она ещё не успела задать ни одного вопроса, как министр, скривив лицо, будто от боли, поспешно заговорил:

— Вчерашнее покушение на городскую госпожу, хоть и случилось у самых ворот Управления чинов, не имеет ни малейшей связи с самим Управлением! Но Его Величество… в гневе приказал заключить под стражу более двадцати человек из ведомства. А троим уже назначено казнь… сановник Чэнь не знает, что и делать… ах!

Он выдохнул с отчаянием, лицо его побледнело, как у человека, стоящего у края пропасти.

Мин И на мгновение остолбенела. Но почти сразу всё поняла. В этом был замысел Цзи Боцзая.

Он не просто разгневался — он ударил именно туда, где больнее всего. Без лишних слов. Без объяснений. Не ради неё — ради того, чтобы все поняли: трон — его, а она — под его защитой.

Если бы наказание для Управления чинов было лёгким, все эти сановники, вероятно, только усмехнулись бы, решив, будто вновь стали жертвами её “женских чар” — приписали бы происшествие её лисьей хитрости, сказали бы, что она снова соблазнила Владыку и добилась своего.Но кара оказалась настолько суровой, что теперь все прекрасно понимали — дело не в капризах и не в заигрывании, а в чём-то куда более серьёзном.

И вот теперь, когда гроза уже разразилась, стоило лишь чуть-чуть смягчить гнев — и сразу обреталась слава справедливого и великодушного правителя. А заодно — и несколько долговых “обязательств” в её пользу.

Цзи Боцзай… начал вести игру. И не просто игру — он начал считать министров, как фигуры на доске. Расставлять, проверять на прочность, сдвигать, прижимать.

Есть такой тип людей — когда они направляют своё коварство против тебя, становится невыносимо. Но стоит им оказаться на твоей стороне — и ты чувствуешь, что с ними за спиной ты, как за горой.

В глазах Мин И скользнула лёгкая тень улыбки, быстро сменившаяся спокойной серьёзностью. Она сдержанно сложила руки в знак уважения, учтиво склонившись перед министром:

— Через некоторое время, — произнесла она с мягкой твёрдостью, — я обязательно попрошу Его Величество быть милостивее.

Глава 216. Быть тираном — тоже неплохо

— Благодарю, госпожа да сы, благодарю от всей души! — министр Управления чинов с поклонами снова и снова благодарил Мин И, утирая рукавом капли пота, выступившие на лбу. В его глазах — облегчение, будто он только что выбрался из западни, где уже ощущал дыхание собственной гибели.

Среди тех, кого повелел наказать Владыка, большинство были его родичами. Если копнуть глубже — и сам он оказался бы замешан. А потому получить прощение или хотя бы послабление было для него наилучшим исходом.

Невдалеке стояло ещё несколько старших сановников. До сих пор они наблюдали издали, взвешивая происходящее и оценивая выражения лиц. Убедившись, что Мин И вовсе не высокомерна и ведёт себя сдержанно и разумно, один за другим они решились приблизиться, с поклонами встав у дороги.

— Госпожа да сы, Его Величество желает подвергнуть того убийцу карой расчленения… Слишком уж жестокое наказание. Такое зверство, боюсь, дурно отразится на репутации. Не согласитесь ли уговорить Владыку смягчить приговор?

Мин И покачала головой:

— Репутацией Его Величество не тяготится. Я тоже не стану мешаться. Считайте, это — назидание остальным.

Один из сановников тут же сменил тему:

— Что касается стражи, патрулировавшей улицы… Их ведь тоже наказали? Всем сразу — три месяца лишения жалованья. Не слишком ли сурово?

Мин И ответила спокойно, но твёрдо:

— Долгое лишение жалованья может породить недовольство. Лучше заменить его телесным наказанием. Каждому — по десять ударов. Боль пройдёт, но урок останется.

Чиновники один за другим закивали. Пусть им и не нравилось, как легко она обошлась с вопросом о репутации Владыки — слишком уж равнодушно она к этому отнеслась, — но теперь они ясно поняли: Мин И — не та, кого можно уговорить или склонить льстивыми словами. У неё был свой взгляд на вещи, своя воля — и далеко не каждый довод мог её поколебать.