Чтение онлайн

— Перед всеми, кто здесь собрался, скажи: хочешь ли ты быть моей женой? Ну, как, а?

Результат был предсказуем.

Мин И не только отказала. Она — не меняя выражения лица — влепила ему удар такой силы, что повалил бы демона. Потом собственноручно заковала его в энергетические цепи, притащила обратно в тронный зал и заставила сто раз переписать устав о назначении сигнальных башен.

Её белая кошка — та самая, что спала днём и наблюдала ночью — лично следила за тем, чтобы он не схитрил ни на строчку.

— Второй год, — продолжила тётушка Сюнь, морщась от одних только воспоминаний. — Вы, Ваше Величество, решили… построить золотой дом.

Цзи Боцзай развёл руками:

— Что? Разве не красиво?

— Год был тяжёлый! — воскликнула старуха. — В Синьцао случился неурожай, люди едва выживали, госпожа Мин день и ночь ломала голову над льготами, чтобы хоть как-то облегчить им налоги…

А вы в это время притащили её смотреть дом из чистого золота! Ещё и хвастались, что он построен не из казны, а из ваших личных накоплений…

Глава 218. Сделать предложение — как пройти девять уровней ада

Цзи Боцзай, откинувшись в кресле с видом человека, познавшего великие свершения, вдруг усмехнулся с неприкрытой гордостью:

— Я, император, правитель всей Цинъюнь, не позволил себе ни малейшей роскоши, ни капли праздности — и всего за два года сумел накопить золота достаточно, чтобы построить целый дом. Целый Золотой Дом! Разве это не достойно восхищения?

— А потом вас, Владыка, — совершенно без выражения произнесла тётушка Сюнь, — госпожа Мин гнала по всей дворцовой дороге с криком и хлыстом в руке.

Гордое лицо Цзи Боцзая осунулось.

— Это она, — проворчал он, — всё путает. Где чувства, где государственные дела? Каждый император имеет свою личную казну. Или мне, по её мнению, всё до последней монеты тратить на стихийные бедствия? У нас что, Министерство доходов — только рис пересчитывает?

Тётушка Сюнь взглянула на него строго, но со скрытым сочувствием:

— Тогда, в тот год, в Синьцао как раз разразился страшный голод. Вы оба, лично, поехали смотреть на ситуацию. Видели, как на улицах умирали дети, изнеможённые от голода. Госпожа Мин сжала зубы и день и ночь трудилась над налоговыми послаблениями…

А вы — вы, Ваше Величество, — повели её в отдалённый сад и представили: «Вот! Золотой дом! Из моего личного золота!»

Старуха вздохнула и добавила с горечью:

— А всё, что она тогда услышала, было не «вот мой дом, живи со мной», а строки: «За роскошными вратами гниёт мясо, а на дорогах мёрзнут кости». Как же она могла понять, что вы… вручаете ей сердце?

Цзи Боцзай нахмурился и, упрямо отвернувшись, буркнул:

— Значит, это она… не умеет читать между строк.

Тётушка Сюнь понимающе кивнула.

И, не говоря больше ни слова, развернулась и уверенным шагом пошла… сообщать об этом госпоже Мин.

Цзи Боцзай, заметив коварное намерение старой тётушки, тут же вскочил и вцепился в её рукав, глубоко вздохнув, с видом величайшего страдальца:

— тётушка, ну ты же с самого начала была со мной, ещё с тех пор, как я был у семьи Бо. Как ты можешь идти к ней, а не остаться на моей стороне?

Тётушка Сюнь невозмутимо села обратно и сложила руки на коленях:

— Старая я, да, но вижу ясно: госпожа Мин — права.

— Как же так? — возмутился он.

— Подумайте, — мягко, но строго сказала она. — Тогда она ещё была совсем юной. А в юности… в сердце каждой девушки живёт тщеславие, мечты, желание блистать.

Но она, несмотря на всё ваше великолепие, на пылающие башни и золотые дворцы, — не дрогнула.

Не позволила себе быть ослеплённой.

Разве это не говорит о её достоинстве?

Цзи Боцзай надулся.

— Да я за весь год разве позволял себе хоть каплю легкомыслия? Ну… один раз — не в счёт. Пусть у меня будет хотя бы пять дней безупречного безумия на триста шестьдесят дней прилежного правления!

Он всё ещё упрямо считал, что неправ в этих поступках не был. Но глядя в строгие глаза тётушки Сюнь, невольно поник, тихо проворчав:

— Но… в третий-то год… Разве это уже можно назвать расточительством?

Тётушка Сюнь на мгновение задумалась, потом медленно кивнула:

— Вроде бы и не совсем.

— Вот! — воодушевился он.

— Но, — добавила она, прищурившись, — в тот год прошёл сильнейший ливень. Госпожа Мин вернулась промокшей до нитки, только хотела переодеться, а вы… вы подкараулили её на дворцовой дорожке, и с самым серьёзным лицом спросили:

— В такую холодину, не хочешь ли… мужчину… который бы тебя согрел?

Ту сцену третьего года Цзи Боцзай до сих пор считал весьма романтичной.

Вокруг — струящийся дождь, будто сама весна расплакалась на его глазах.

А она — его возлюбленная, его свет, стояла посреди мокрой дорожки, как цветок лотоса на водной глади, глядя на него снизу-вверх. В её взгляде — влажный блеск, черты лица, размытые каплями, были до невозможности трогательны.

Божественно прекрасна.

Вот только… это была его версия.

В реальности же макияж Мин И был размытым и потёкшим, волосы прилипли к вискам, платье — насквозь промокло, и выглядела она не как небесная дева, а как человек, отчаянно мечтающий добраться до сухой одежды и горячего отвара.

И вот именно в этот момент, когда она торопилась повернуть к своему крылу, Цзи Боцзай встал у неё на пути и спросил:

— В такую холодину, не хочешь ли… мужчину… который бы тебя согрел?

Грубость. Нелепость. Почти пошлость.

Ответ не заставил себя ждать: пощёчина — прямая, точная, хлёсткая.

Она развернулась и ушла, не сказав ни слова.

Позже, когда Бай Ин вспоминала об этом случае, Мин И по-настоящему удивилась:

— Это… это было предложение?

Бай Ин, вытерев лицо, вздохнула:

— Ну… вроде как. Хоть и стыдно признавать, что так делают.

Из чистого сочувствия Бай Ин решилась передать Владыке послание:

«Может быть… в следующий раз стоит подойти с чуть большим вниманием и тонкостью?»

Цзи Боцзай воспринял это всерьёз.

Так что в четвёртом году, он торжественно вышел на утреннюю аудиенцию, перед лицом всех высших сановников и военных, и, глядя на Мин И с возвышенной серьёзностью, сделал ей предложение при всём дворце.