Чтение онлайн

Сейчас, наверное, даже в этой стране все здорово изменилось. Но мне не было дела того, что сейчас. Тогда, важно было, что случилось тогда, когда мир казался огромным, сто долларов — огромными деньгами, а комнатушка в десять метров с удобствами на этаже — отелем высшего класса.

— Мы поехали на экскурсию на рафтинг. Нам обоим нравился адреналин, так, чтобы на грани риска. Мы мечтали, что однажды купим себе мотоциклы — дорогое удовольствие для вчерашних студентов. Скорость, риск, игра со смертью, это казалось таким увлекательным. Когда тебе двадцать два, кажется, что ты никогда не умрешь.

Я говорила, не слыша себя и не видя ни зеленоватого полумрака ресторана, ни лица Павла перед собой. В ушах стоял шум горной речки, голоса экскурсантов, хохот парня, неумело управлявшего лодкой. Перед глазами мелькали потертые оранжевые жилеты и солнечные искры на воде.

— Саша раскачивал лодку, я хохотала, остальные визжали, даже ругались… особенно одна женщина средних лет, она грозила такими карами, но ее никто не слушал. Мне было весело — я питалась страхом этих перепуганных теток и синеватых с похмелья мужиков. Они так боялись за себя. За свои жизни. Сашка кричал, что мы сейчас перевернемся, перевернемся, а-а-а, держитесь все, и парню с веслом эти шутки доставляли огромное удовольствие.

А потом мы перевернулись.

— Когда человек боится умереть, то будет держаться до последнего. Мы катались, наверное, полчаса, уже повернули обратно к автобусу, а Сашка все дразнил их «перевернемся». Всем должно было надоесть, но нет, представляете? — безостановочно говорила я, и губы у меня пересохли так, что даже потрескались, возможно, до крови. — Они цеплялись за борта и веревки все крепче, и лица у всех были такие злобные. Нас готовы были порвать, и я уверена, так и было бы. И парня этого, гида, отходили бы веслом на берегу.

Но до берега мы не добрались. Мы перевернулись.

— Саша крикнул «ах-а-а, держитесь» — и все. Все мы оказались в воде. Это больно. И холодно. Страшно? Нет, тогда страшно не было. Просто я на какое-то время забыла, что умею дышать.

Вздохнули искусственные ветки, вошел официант, поразив меня умением легко и непринужденно нести несочетаемую гору посуды. Он выверенно, не ошибаясь ни на сантиметр, расставлял тарелки, а я не дышала все это время.

Наверное.

Я видела острые мокрые камни, чувствовала противный вкус несвежей воды, легкие и нос сводило острой болью. И солнце шпарило так, что обжигало.

— Я только на берегу поняла, что повредила ногу. Все остальные были в жилетах, они же пугливые, они приехали развлекаться, а не ловить адреналин… Та женщина, которая орала громче всех, позвонила куда-то, и приехала скорая. Она увезла меня на родину через границу. Никто не пострадал, кроме меня. А Сашу так и не нашли.

Шутник.

Люблю ли я его до сих пор? Нет, наверное. И не жду. Я давным-давно похоронила эту историю. И любовь я забыла — она игрушечная, любовь, хотя игрушка была любимая.

Как мало, оказалось, нужно для того, чтобы призраки снова начали стучать в мои окна.

Не потому ли, что я его больше не жду и не люблю?

— Пять лет спустя Сашу признали умершим. Меня вызывали в суд. Зачем, я так и не поняла, может быть, так положено. — Я подвинула к себе тарелку с салатом — вот что я могу: заесть свое прошлое. Лучше бы я в самом деле заедала стресс, подумаешь, лишних килограммов пятнадцать. Зато здоровая психика.

Мне надо было добавить — меня многому научила эта история. Например, сперва думать, потом предлагать и тем более делать. Это же я уверяла, что раз место в лодке еще есть, а жилетов на всех не хватает, то ерунда, ничего не произойдет, все же катаются.

Это я поощряла Сашкину страсть к безумию. Впрочем, я и сама сходила с ума.

Это была моя идея отпуска, я уговорила Сашу на рафтинг, я своим смехом подначивала его выбешивать всех экскурсантов.

— А потом… Ну, потом я прошла терапию. Меня убедили в том, что я не виновата в случившемся. Потом я познакомилась… это уже неважно, мы расстались. Вот, это практически все.

Павел выслушивал меня молча, и я не понимала, это правильно, так и нужно, или какие-то кивки, ахи, слова поддержки или осуждения должны прозвучать. Я не откровенничала никогда с матерью, она знала все в самых общих чертах, терапевт задавала очень много дурацких вопросов — что я чувствовала в тот момент, а что в этот, как будто я помнила, черт возьми. Подруг у меня не было — таких, чтобы я осмелилась рассказать им. Следователь… его вообще ничего не интересовало, я была свидетелем, одним из десятка, да и дело, как я поняла, никакое не возбуждали. Вряд ли кого-то там, по ту сторону границы, заботило качество туристических услуг.

— В вашем шелтере, в вашей клинике ко мне подошла Роза. Она то ли цыганка, то ли актерствует.

Павел нахмурился, меня это отчего-то воодушевило. Надеюсь, я вывернула душу наизнанку не зря и кто-то окоротит эту ненормальную. Какая бы беда у нее ни произошла, она может пристать со своими пророчествами к человеку, у которого тоже случилось горе, так никто не обязан лечить ее рассудок ценой своего.

— Она сказала, что он вернется. Что я перестала ждать, а он вернется. И вся моя терапия, Павел, полетела к чертовой матери — я снова живу в кошмарах наяву и не хочу возвращаться домой. Мне страшно. Что посоветуете мне как врач?

Терапевт полагала, что мне нужно больше вникать в реальность. Каковы шансы выжить, почему не нашли тело, как часто бывает, что не находят тела, и как признают людей умершими. Она работала, по ее выражению, с моим воображением, которое у меня почему-то осталось детским — когда в двадцать пять все еще боишься высунуть ногу из-под одеяла, чтобы не спровоцировать монстра. Ам — и все.

— А ваша любовь… ваши отношения, Алиса, помогли? — спросил Павел, и я чуть не поперхнулась от неожиданности.

— А при чем тут… — вскинулась я.

— Я не психиатр и не психотерапевт, — перебил меня Павел, — чтобы советовать. Возможно, у вас живо чувство вины — и тогда у меня очень плохие новости. Оно уже никуда не уйдет, вы так и будете жить с ним до конца дней.

Никак не вязался сухой профессиональный тон с его словами. Слишком личное он декларировал так, будто выступал на конференции с медицинским докладом.

— Возможно, у вас страх одиночества. Бурное воображение. Возможно, депрессия, не удивляйтесь, не всегда в депрессии хочется лезть в петлю и жизнь становится не мила. Она может проявляться по-разному, — Павел улыбнулся, снова чересчур профессионально, мне даже захотелось запустить в него чем-нибудь, чтобы сбить эту докторскую спесь. — Часто приходят, к примеру, матери, которые ведут дом, работают, растят детей, уделяют им время, и получают диагноз «депрессия».

Я слушала его и раздосадованно мотала головой.

— Мне не поставили этот диагноз, вы не угадали. Так было бы легче и терапевту, и мне.

— Роза, — он повернул к себе тарелку, воткнул вилку в мясо и принялся отрезать кусок. — У нее пару месяцев назад погибла дочь, разбилась на машине вместе с мужем. Наша клиника оказалась по пути, у нас отличная хирургия, но сделать мы уже ничего не сумели, только констатировали смерть. Алиса, Роза раз за разом приходит к нам и пугает наших посетительниц не потому что у нее поехала крыша. Так говорят, потому что правда совсем паршивая.