Чтение онлайн

Зная, что заплачет и станет как сумасшедшая, если позволит себе заплакать, что разлетится вдребезги, если побежит и начнет звать ее, Хосефа остановилась в дверях задней комнаты, чтобы сделать глубокий вдох и вытереть две слезы рукавом платья. Потом она свистнула, как раньше, когда ее дочка была еще маленькой и она встречала ее у школы. Услышав это, Диего выпустил Эмилию и стал смотреть, как она идет к Хосефе, почти не касаясь земли, словно в молитве.

Непокорная и прекрасная, еще более шумная, чем в лучшие свои времена, Милагрос появилась у них вечером с Риваденейрой, не потерявшим, несмотря на войну, ни крупицы своей элегантности. Они вместе поужинали, болтая обо всем и ни о чем, перескакивая с Мехико на Чикаго, со ссылки Даниэля на войну, эту мерзость и гнусность, с которой уже никто не знал, что делать. Они потратили часть своей жизни, чтобы разбудить страну, спящую под диктатурой, они хотели жить в обществе, где бы действовали законы, а не выполнялись прихоти одного генерала. Но результатом войны против диктатуры стала только война, а борьба против бесчинств одного генерала привела к появлению множества генералов с множеством бесчинств.

– Вместо демократии мы получили хаос, а вместо справедливости – палачей, – сказал Диего Саури с грустной иронией.

– Даниэль упорно верит, что такое количество смертей принесет хоть какую-нибудь пользу.

– Только если это не будет призыв к самоубийству других людей, пока еще живых, – сказала Милагрос, переживавшая каждое поражение как нанесенную ей рану.

Они говорили о том, что произошло с Эмилией, словно все это время были рядом, и о своих делах, словно она присутствовала при каждом событии. Эмилия рассказала им о Бауи, этой северянке, командовавшей в своей бьющейся в судорогах деревне, где они организовали импровизированный госпиталь, подражала ее манере ругать Даниэля за бесполезную спешку и ее насмешливому тону, когда она ему говорила: «Даже если ты будешь все время бежать, ты все равно умрешь в положенный срок». Она ходила от одного к другому, показывая массаж спины, которому научилась в поезде от старой знахарки. Она описывала Мехико в самый разгар катастрофы. Говорила о Рефухио и его неправдоподобной худобе, о его прорицаниях, о том, как он поженил их с Даниэлем в день, когда предсказал их расставание. Об Эулалии, штурмовавшей булочную, чтобы не остаться без анисовой булочки, о которой она мечтала больше трех ночей. Потом она пыталась передать глубокую религиозную торжественность, которую пришлось изображать Даниэлю, чтобы попасть в партию ссыльных священников, и как этот спектакль сорвался, когда она выбежала ему навстречу и поцеловала его.

– На следующий день у меня болело все тело, словно меня били палками, – сказала она, перед тем как попробовать десерт из безе неземного вкуса. А потом она расплакалась без всякой причины.

Было почти одиннадцать, когда зазвенел дверной колокольчик, а затем послышались шаги через дворик и по лестнице. Эмилия спросила, кто это звонит, если у него есть ключи, а шаги звучали уже у входа в гостиную. Такой же красивый, как в ее воспоминаниях, длинноногий, с высоким умным лбом, спокойными глазами и руками земного ангела, в столовой появился Антонио Савальса. Улыбнувшись так, что засветилось ее заплаканное лицо, Эмилия встала со стула, на котором раскачивалась, как в детстве, и, не подумав, чего от нее ждут, обняла Савальсу и осыпала его неизвестно откуда взявшимися у нее поцелуями.

Кроткая и щедрая, жизнь толкнула ее на менее опасный, но более смелый риск. Эмилия пошла в университет и попросила допустить ее к экзаменам, чтобы считаться официально зачисленной. Она снова начала работать с Савальсой в больнице, появившейся во времена затишья и обещаний, предшествующих ее последнему отъезду. Словно, и не было боли разочарования и ярости потери, Савальса встретил ее так же естественно, как поддаются обаянию луны, выходящей на небо в полдень.

Эмилия если и говорила о своем отсутствии, то только как о чем-то неизбежном. Они работали вместе, как раньше, обследуя чужие тела, но так и не решаясь изучать тела друг друга. Заканчивали работать поздно, начинали на рассвете, отдавались своему делу, словно хватались за надежную соломинку. Эмилия ставила диагнозы и практиковала с интересом и очень спокойно, как еще никогда себя не чувствовала, с апломбом ученика, показывающего учителю, чему он научился без него, и в то же время со скромностью подмастерья.

Очень просто, как люди, знающие себе цену, Савальса говорил с ней о новых медицинских открытиях и слушал ее рассказы о ее усилиях, о ее любопытстве, о ее неудачах. Вечерами и по воскресеньям они делали воображаемые операции на человеческом сердце, как та, которую Алексис Каррель успешно проделал на собаке. Они пытались выделить витамин А в лаборатории Диего, зная, что это получилось у одного химика из Йельского университета, и собирались изготовлять таблетки от грусти, формулу которых Эмилия привезла из Чикаго. Они исследовали лечебные возможности трав, на которых в процессе ферментации Теодора выращивала какие-то белые грибки, способные вылечить гонорею. Но это было еще не все, больница и консультации приносили им доход. Недостаточный, чтобы Савальса мог вернуть себе богатства, которых он лишился во время войны, но необходимый, чтобы неплохо себя обеспечивать в обстановке полнейшего финансового хаоса в стране. А Эмилия имела небольшие, но постоянные карманные деньги, из которых она помогала своим родителям, покупала книги, посылала небольшое пособие Рефухио, раздобыла себе новую виолончель и время от времени шила себе новую одежду. Так, не имея иных отношений, кроме разговоров и страсти, с которой они мечтали о будущем, они провели вместе больше года. Каждый жил у себя дома, но почти все остальное у них было общее.

После рождества 1916 года, получив от Даниэля только одно письмо, да и то адресованное всей семье, Эмилия вступила в долгий период молчания, которое она нарушала только в разговорах с больными или с Савальсой о делах больницы. С этим молчанием не могли справиться ни родители, ни Милагрос, ни нежная сдержанность Соль, единственной, на чьей груди Эмилия позволила себе выплакать ту пустоту, которую оставила после себя разлука с Даниэлем.

– Я завидую, как ты по нему тоскуешь, – сказал Савальса однажды вечером.

– Я не тоскую по нему, – ответила Эмилия. – Мне просто больно от страданий.

Они возвращались из больницы, было холодно. Савальса не захотел остаться на ужин, Эмилия не стала его уговаривать.

Она медленно поднялась по лестнице, ведущей в коридор с папоротниками, и уселась между кадками. Там, на полу, под стеклянным потолком галереи, полуосвещенной россыпью звезд, она долго сидела, перебирая свои обиды.

– Ты собираешься провести там всю ночь? – спросила Хосефа, выглянув из гостиной.

– Не всю, – ответила Эмилия резко.

– Ну и правильно. В конце концов, у тебя ведь нет никого, кто бы тебя любил, – сказала ее мать, отправляясь на поиски Диего.

Эмилия слышала, как где-то вдалеке они заканчивают свои дела и разговаривают. Потом тихонько ответила на их пожелание «спокойной ночи», когда они отправились на постель своих примирений.

Было уже больше полуночи, когда Эмилия Саури постучала в дверь дома, где Антонио Савальса жил с двумя собаками и одиночеством своего ожидания. Ей пришлось пройти для этого десять кварталов в темноте, в которой через равные промежутки проделывал дыру свет фонаря, и она совсем окоченела. Она раскрыла свои объятия при виде Антонио, пытавшегося по ее взгляду понять, действительно ли ей был нужен он, а не викарий.

Все в мире Савальсы было подчинено законам простоты, в которой живут люди, знающие, чего они хотят, и ищущие не потерянный рай, а только светлые полосы, чтобы затеряться в них. Он был из тех, кто идет по жизни в полной уверенности, что счастье не нужно искать, оно приходит само всегда, неизбежно и именно тогда, когда его меньше всего ждешь. Эмилия вошла в его дом, словно не только весь он был ей знаком, но и ее там все знали. И все, начиная от собак и кончая темнотой, пропитанной запахом его хозяина, все встретило ее, как будто она уже не в первый раз вторгается туда в середине ночи. Медленно они разделись, медленно обследовали все острые углы и все желания двух тел, не прерывая начатый когда-то вечный разговор, и все, что им было нужно, – это только прикасаться друг к другу, а их стоны означали лишь торжество их власти над королевством, чьи просторы они без устали исследовали.

Свет, бьющий в глаза, сообщил Эмилии Саури, что было уже больше семи. Она их открыла, потому что привычка была сильнее усталости. Первое, что появилось в поле ее взгляда, был поднос с завтраком, а за ним – руки Савальсы, напомнившие ей обо всем, что они умеют делать. Она почувствовала, как у нее зарделись щеки, и подумала, глядя на него как на данность, от которой она совсем не хотела избавляться, что она любит его так же, как Даниэля, и не знает, как с этим бороться.

– Не ломай себе голову над этим, – сказал Антонио, гладя ее по спутанным волосам.

Эмилия подарила ему улыбку, полную сомнений и света, и, взяв его руки в свои, направила их от волос совсем по другому курсу.

Было десять часов утра, когда она вошла к себе домой с лицом шаловливой девчонки, и даже воздух звенел под ее ногами. Сидя в столовой, семья Риваденейра и семья Саури услышали это и переглянулись с приличествующим случаю видом заговорщиков. Их четыре головы, взятые вместе, ничем не уступали голове Рефухио по части предсказаний. Они уже все позавтракали и убедились, что между ними нет разногласий и они не должны волноваться за Эмилию, которая наверняка спит наконец в объятиях Савальсы. Когда она вошла, они молча переглянулись, продолжая пить кофе. Эмилия влетела в эту тишину, как птичка, и поцеловала всех по очереди. Потом она села рядом с отцом, налила себе кофе, набрала в грудь побольше воздуха и сказала им с улыбкой: